Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

что образ матери от этого становится еще более священным и сияющим: величие, истерзанное невзгодами. В этом и заключается секрет материнского портрета. Есть некая первозданная мать, которая охватывает всех конкретных матерей и размывает их контуры, начиная с образа матери в речи и в итоге превращая в стандартный продукт, точно вписанный в плотно подогнанную рамку со скромной этикеткой в правом нижнем углу.

Раз есть портрет матери, то есть и портрет дочери. Черновой вариант портрета Чжоу Вэй сложился к ее шестнадцати годам. До этого ее долго щипали и мяли, словно гончарную глину, перекраивая и так и сяк. Образцовая модель создавалась под прерывистую диктовку Чэнь Сянлань: достижения, характер, речь, отношение к труду… Каждый из критериев утверждался заранее, и во всех случаях он должен был только улучшаться и ни в коем разе не ухудшаться. Дочь походила на бутылку, горлышко которой неизменно сужается, тогда как корпус готов послушно вместить в себя всё. И хотя в реальности существуют упрямые люди, которых невозможно прогнуть под себя, Чжоу Вэй определенно не принадлежала к их числу. Она почти всегда покорно принимала руки, которые стремились ее контролировать, вылепить по-своему; она заискивающе выгибалась и расплющивалась, чтобы приблизиться к идеальному состоянию, поскольку понимала: мир делился на внутреннюю и внешнюю стороны, и одна другую не обязана повторять.

Все летние каникулы Чжоу Вэй изо всех сил старалась играть роль «хорошей девочки». Надев фартук, она училась готовить разные блюда от элементарной яичницы с помидорами до продвинутой свинины в рыбном соусе. Она усвоила способ укрощения так и норовящих ускакать зубчиков чеснока: безжалостно шлепнув по зубчику плоской стороной ножа, словно разделывая рыбу, надо горстями отбросить его на разделочную доску, где уже окончательно добить тыльной стороной лезвия. Конечно, смелости разделать рыбу у нее пока не хватало. На подобные ужасы она насмотрелась по утрам на продовольственном рынке. Истязания также включали в себя соскабливание мяса с костей бамбуковыми палочками, кровопускание острым ножом, ошпаривание птичьих тушек кипятком и поджаривание кожи на сильном огне… Пока Чэнь Сянлань рассовывала по сумкам овощи, мясо, мелочь со сдачи и несколько свежих сплетен, услышанных от хороших знакомых на рынке, Чжоу Вэй была занята тем, что разглядывала картины казней и пыток в жанре укиё-э[32].

Собрав хороший улов и покончив с делами на рынке, обе возвращались домой под ручку, довольные, как самые дружные мать и дочь на всем белом свете. Затем наступала уютная пора обеда: они сидели за столом друг напротив друга, не обращая внимания на крикливые призывы ведущей «Магазина на диване»: «Не упустите исключительную возможность!» Разумеется, материнская любовь брала верх над массажером за девять юаней девяносто девять фэней[33]. Чэнь Сянлань подсовывала дочери в тарелку филейную часть рыбы, куриные окорочка и куски свинины попостнее. Себе же она оставляла сухие куриные грудки, рыбьи головы и хвосты. Чжоу Вэй не понимала, почему одни части тела животного всегда сочнее и вкуснее других, но все равно съедала кусочек за кусочком. Пока однажды Чэнь Сянлань не запустила в нее бумерангом упрек:

– Чем я перед тобой провинилась? Я тебя всегда на первое место ставила, самую лучшую еду и одежду для тебя припасала. В кого ты такая бессовестная?

И Чжоу Вэй поняла, что матерью двигала не только любовь. Ей требовались доказательства, что приходится наступать себе на горло. Однажды придет день, когда Чжоу Вэй в глубине души повторит слова матери и уже ее обвинит в отсутствии совести.

Однако обвинение в адрес дочери не было таким уж несправедливым. Полуденная жара спадала, а пена от моющего средства в раковине еще не успевала осесть, когда Чжоу Вэй начинала лить сладкие речи и всячески намекать Чэнь Сянлань, чтобы та поскорее вышла по делам.

– Уже градусов сорок, открою-ка я окно. Ой, а тыквенные семечки кончились? Надо бы купить, да?

Все это Чжоу Вэй сопровождала клятвенными обещаниями, что сможет посидеть одна дома и что все будет в порядке. В полнейшем порядке.

Конечно, в порядке. Как только раздавался звук закрывающейся двери, Чжоу Вэй в мгновение ока превращалась в рыбешку, соскочившую с разделочной доски. Первым делом она бросалась к окну и выглядывала на улицу, убеждаясь, что Чэнь Сянлань не блефует и на самом деле уходит, прихватив с собой небольшую сумочку. Едва мать исчезала из виду, Чжоу Вэй впопыхах выскальзывала из подъезда по извилистой, будто скрепка, лестнице. Узкий тенистый проулок приходил на выручку, прикрывая ее, пока она незаметно спешила к одной ничем не примечательной лавочке. Внутри за пузатым компьютером сидела Се Ижань, «подключаясь к миру».

Се Ижань по-прежнему оставалась кругленькой и маленькой. По окончании вступительных экзаменов в девятый класс ей не терпелось переодеться обратно в мешковатые штаны и дырявую футболку. Она остригла волосы, и теперь хаотично свисавшие пряди напоминали листья хлорофитума, а смуглое лицо под слоем новой отбеливающей пудры стало похоже на неравномерно покрытую известью стену. Тушь и темные тени для век сели на глаза гигантскими бабочками, а когда она увеличивала радиус растушевки, двигая мышкой по рабочему столу, зрачки непрерывно расширялись. Се Ижань уже несколько дней создавала специфическое постмодернистское произведение в виде флаера с фотографией, которое она распространяла с помощью клавиши «Enter» и длинных оптико-волоконных рекламных рассылок. Имя, прикрепленное к фотографии, то и дело претерпевало изменения: к нему постоянно добавлялись новые иероглифы и символы, украшая и усложняя смысл. Они парили на поверхности аватарки, складываясь в черный кружевной узор готической невесты. Се Ижань объявила, что это знаки ее вечной любви к одному незнакомцу.

Однажды ночью подружки, устроив из одеял пещерку и спрятавшись внутри, читали любовные записочки при свете фонарика. Словно древние люди, впервые добывшие огонь и завороженные невиданным ранее искусственным светом, они медленно прокладывали себе путь вниз по винтовой лестнице, вымощенной синими чернильными строчками, погружаясь на самую глубину чувств отправителя письма. Оттуда доносился похожий на копошение шепот: «В тот день в столовой я повстречал тебя средь тысяч людей. Ни мигом раньше, ни мигом позже. В безбрежных просторах времени я понял, что такое любовь с первого взгляда».

Чжан Айлин[34] была разобрана и пересобрана заново, ее голова изменила форму, сзади призывно покачивался длинный пушистый хвост. Тонкий выверенный почерк, впрочем, ложился на разлинованный тетрадный лист, усеянный мультяшными голубыми облачками: будто стремительный ястреб, пикирующий на добычу, в мгновение ока превращался в пестрого попугая, повторяющего всякие глупости. «Ай лав ю», – подал голос попугай. Одеяло взметнулось и опало, словно крышка кастрюли, поднятая смехом подруг. Но когда веселье утихло, повисло загадочное молчание,