Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

тети. Прикрикнув на племянника, он схватился за диск поворотного столика и наконец смог остановить кружение. Подняв глаза, старший дядя увидел сидевшую напротив него третью тетю, которая пережевывала еду, опустив взгляд в тарелку.

Старший дядя прочистил горло и снова взял слово:

– И ты тоже поумерь свой характер. В нормальных семьях шумят да воюют лишь по всякой мелочи, и дело с концом.

«Шумят» и «по мелочи» зажали слово «воюют» между собой, сделав его неприметным: отличный филологический трюк для отвода глаз за столом. Когда третья тетя уже собиралась открыть рот, чтобы возразить, ее крепко приобнял за плечи муж и, посмеиваясь, выступил миротворцем:

– Братец, это пойдет нам только во благо. Я был неправ, так что впредь приглядывай за мной.

Лицо старшего дяди потемнело, и теперь врагом для него стала младшая сестра.

– У нее с детства отвратительный характер. Когда отец был жив, она и ему шла наперекор.

– Раз уж ты старший брат, отчего же не уступишь младшей сестренке?

Слова второй тети вызвали взрыв всеобщего веселья. Смех упал на поворотный столик, и два пальца Цзялэ вновь принялись его раскручивать, словно карусель хохота: настоящий парк развлечений для юаньсяо[28], дружная семейная трапеза. На фарфоровом блюде перед третьей тетей лежала наполовину обглоданная куриная ножка, будто обреченное коричное дерево, выросшее на луне. У Ган из раза в раз бил по нему топором, и появлялись зарубки, но вскоре зарастали вновь[29]. Чжоу Вэй внезапно поняла, что сменяющиеся лунные циклы с самого начала служили для тети вечным проклятием.

– Почему дядя с тетей не разводятся? – По дороге домой Чжоу Вэй тащилась за матерью, словно длинный вопросительный знак.

– Ты же совсем ребенок, к чему такое любопытство?

– Да я уже в среднюю школу хожу!

При этих словах Чэнь Сянлань застыла. Куда больше вопроса Чжоу Вэй ее озадачило, как это дочь вдруг так выросла.

– Сколько бы лет тебе ни исполнилось, в моих глазах ты всегда будешь ребенком.

Слова мамы стекали с губ, будто смола. Чжоу Вэй облепляла вязкая материнская любовь, и она превращалась в вечное дитя.

Глава 3. Игра с ботинками

Однажды она уже видела пару огромных кожаных ботинок. В одну из ночей, когда Чжоу Вэй почувствовала неудержимое бурлившее внутри желание справить нужду, внезапный прилив энергии в теле заставил ее покинуть комнату, крадучись и спотыкаясь в темноте. В тусклом коридоре два гигантских ботинка складывались в пару противоположных гексаграмм[30]: трудно было определить, сулят они удачу или беду. Судно «Башмаки-близнецы» прибыло бесшумно, по-видимому воспользовавшись временем сна и отдыха Чжоу Вэй, чтобы тайком пробраться в гавань. Черный как смоль массивный корпус судна резко выделялся на фоне стоявших на якоре пары лодочек цвета паприки, белых теннисных туфель и тапочек с кроличьими ушками. Причудливый гость с неясной целью и подозрительными повадками бесцеремонно занял половину акватории маленькой гавани, словно был ее хозяином: уж точно не подлый шпион, а дерзкий захватчик, приплывший сюда в ночи на веслах, водная рябь от которых беззвучно рассекала вязкую темноту, облегчая вторжение. Забив тревогу, стражница Чжоу Вэй опрометью бросилась в лагерь правительницы города, Чэнь Сянлань, чтобы доложить о нападении. Но когда она собиралась толкнуть дверь, ее саму оттолкнул ритмичный скрип. Застигнутая им врасплох, девочка едва не споткнулась, но все же умудрилась ухватиться за последнюю ноту в колышущемся поскрипывании. Стоя впотьмах, она скептически прикидывала, что же за звук это может быть, поглаживая его очертания и текстуру. Ощущение дежавю причалило прямо в ее приставленную к уху ладонь: она уже мельком встречала этот звук в доме старшего двоюродного брата, в душной, пропахшей потом гостиной.

А еще там были разговоры, призванные поддразнивать детей.

– Что, если твоя мама приведет тебе нового папу?

– А братика хочешь?

– Братик – это так здорово! У тебя появится человек, который потом всегда тебя поддержит.

– Вот только, если родится братик, маме, возможно, уже будет не до тебя…

Подтрунивания и колкости непрерывной чередой подбрасывались в воздух, а Чжоу Вэй, как новоявленная циркачка, пыталась поймать их, задрав голову и разинув рот. Ее соперники были хитры, а ей явно недоставало ловкости; они стремились воспитывать и управлять, а ей хотелось поскорее от них отделаться. Исход был предсказуем: подброшенные горошины шуточек одна за другой валились на пол, а она даже специально наступала на них, привыкая отыгрывать роль плохой ученицы.

– Я не хочу братика!

– Если он появится, выкину его в мусорку!

– Мама меня не бросит!

Все это было простым ребячеством, но знающие люди, которые видели Чжоу Вэй насквозь, с улыбкой утверждали:

– Ты запоешь по-другому, когда у тебя взаправду появится братик.

Братик Шредингера, скрывавшийся то во вздутом, то в плоском животе Чэнь Сянлань, был связан с Чжоу Вэй кровными узами и в то же время являлся ее заклятым врагом. В течение долгого времени ее жизнь была наполнена сплошной тревогой: телефонные разговоры, молчание, рвота, поздние возвращения домой. В кошмарах воображения шипел и изрыгал дурные вести клубок змей на дне чаши[31]. Возможно, младший брат уже сформировался внутри Чэнь Сянлань – этакий маленький ремейк Цзявэя из семьи старшего дяди. Настанет день, когда он, точно хвост, выползет из ее тела с гордым и нарочито серьезным видом, тогда как Чжоу Вэй станет сброшенным бременем геккона, выкинутым за ограду, бесполезным и усохшим атавизмом, на который всем будет наплевать. Намерения ее братика воспринимались злыми, но и ее помыслы были нечисты. Они бы точно не смогли шагать рука об руку под знаменами одной матери, как сестра и брат.

Однако братик так и не появился. Появился только насыщенный красный цвет, который приклеился к губам Чэнь Сянлань. Летними вечерами он сливался в единый марш с приторно сладким ароматом бальзама с магнолией, алым платьем и цокотом высоких каблуков: великолепный, восторженный, шумный, с примесью смятения, он разливался кипящими бурными волнами, а под практически черным ночным небом за полуприкрытой дверью косо повисал силуэт незнакомца, как в сцене из фильма «Тайная жизнь моей матери». Из простой хлопковой ткани, прошитой плотными стежками, высовывалась таинственная ниточка, будто намекая, что все не так просто. Но прежде чем Чжоу Вэй постигла принципы связности тканого полотна, Чэнь Сянлань аккуратно отстригла подсказку.

Гладкий и ровный портрет средневековой Мадонны с безмятежным Младенцем на руках. Даже если на нем проступили трещины, их можно списать на время. К тому же невозможно полностью избежать скверного климата, случайных ударов, суматохи и вспышек камер. Даже можно сказать,