Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

ритуал? Непременно — боевое знамя перед строем, непременно — оркестр. День должен быть настоящим праздником для всех ракетчиков, потому что такого праздника они жаждали — Колокольцев видел это по их лицам. Но знамя — в штабе полка, оркестр — там же. Своими силами тут не сделаешь ничего. «Надо поговорить с начальником политотдела. Пусть он нажмет по своей линии».

Сразу же после развода он прошел по всей огневой, начав со станции разведки и целеуказаний и закончив кабиной КП. По недавно расчищенным дорожкам белыми лохматыми волнами перекатывалась легкая поземка. Солнце стояло низко в тумане, на западе, над седой стеной сосняка. Возле спецмашин и с наветренной стороны брустверов около круглых окопов боевых установок уже намело невысокие сугробы, похожие издали на барханы белого, отливающего серебром песка.

Все на огневой шло своим чередом, заранее и точно установленным порядком. Сидя в кабине СРЦ, Колокольцев поговорил несколько минут с Люльевым. Свешников только один раз оглянулся — когда он вошел — и все это время, негромко переговариваясь с сержантом Жмуром, рассматривал какую-то схему.

— Как Свешников? — спросил Колокольцев у Люльева, когда тот вышел с ним вместе из кабины и, отвернувшись от ветра, пытался закурить.

— Сияет. — Начальник станции швырнул погасшую спичку в снег. — Великое дело доверие. Но Жмур на всякий случай будет подстраховывать. Да и сам я… если тревога, всегда тут.

…Глазков повторял со своими инструкцию по несению боевого дежурства, и Колокольцев пробыл в укрытии его взвода всего несколько минут. Но и за это время ему бросились в глаза суровая, неприступная официальность Глазкова и какое-то слишком неестественное напряжение его расчетов, в которых Колокольцев заметил только одного-двух из молодых, все остальные были солдатами последнего года службы. «Упрямый!.. Гнет и гнет свою линию, молодежи не доверяет». Он сказал: «Продолжайте» — и опять вышел в снежную метель, начинавшую крутить уже по-настоящему.

В кабине командного пункта уютно горел верхний матовый плафон. Гришанин с наушниками на голове проверял все каналы связи и только искоса, молча взглянул на поднявшегося в кабину замполита. Расчет КП занимался своими делами. Круглый стульчик с пружинящим сиденьем, за которым во время тренировок и учебных пусков сидит стреляющий, был пуст.

Колокольцев присел к столику, снял ушанку и перчатки, потер рукой правое ухо:

— Погодка портится.

— А нам всегда везет, — мрачно отозвался Гришанин, потом надавил кнопку микрофона: — Станция! Всё. Проверка закончена.

Он снял наушники, медленно положил тускло блеснувшую дужку перед собой на пульт, достал из внутреннего кармана тужурки расческу.

— Ну, значит, начали «с богом — ура!», как говаривали наши предки.

— Начали, — кивнул Колокольцев, думая, как на этот раз пройдет дежурство. Наверно, обязательно приедет в дивизион кто-нибудь «сверху», может быть, даже сам «хозяин» — генерал-майор Астахов.

— Теперь жди гостей, — словно угадав его мысли, сказал командир дивизиона. — Наземных, конечно, не воздушных.

— Очень вероятно.

10

Сдав смену, Глазков пошел прямо домой.

Разговор с командиром дивизиона испортил ему настроение: перспектива попасть в этом году в академию была после этого разговора весьма и весьма сомнительной. Он прямо спросил у Гришанина:

— Могу я подавать рапорт, товарищ подполковник?

— Подавай, — равнодушно ответил Гришанин. — Поглядим, посоветуемся с замполитом, с секретарем партбюро…

Глазков вызывающе поглядел на него:

— Разве не вы решаете? В армии, насколько я понимаю, существует единоначалие…

— Именно, — усмехнулся Гришанин. — Именно: насколько вы понимаете. — Он перешел на «вы», и это было недобрым предзнаменованием. — А вы еще понимаете не все так, как надлежит понимать…

По тону, которым говорил командир дивизиона, по выражению его лица Глазков понял: дело сорвется. А это был единственный шанс распутать все узлы, включая так некстати замеченную замполитом «белую шубку», разрубить их единым махом и выбраться из этого дикого лесного захолустья.

«Все равно рапорт подам, — решил Глазков, выливая в граненый стакан водку. — Откажет — до самого Астахова дойду. Лоб расшибу, но отсюда вырвусь!»

Он выпил все, что у него оставалось, — граммов двести, закусил куском черствого позавчерашнего сыра (горбушка хлеба, валявшаяся на столе, окаменела), сунул в рот папиросу. От водки стало тепло и как-то приятно-туманно. И стало жалко самого себя. «Лучшие годы!.. Лучшие годы! Почему я должен прожить их в этом лесу? Пусть чистоплюйчик Ухалов ишачит. И Люльев вместе с ним. И сам Гришанин. Гер-рои! А покажи такому герою хорошенький гарнизон — моментально забудет про свое геройство!»

Подперев голову рукой, глядя куда-то мимо пустой поллитровки, Глазков размечтался — это бывало с ним всегда, стоило только вот так, как сейчас, пропустить граммов двести. Он увидел вдруг чистый, освещенный лампами дневного света длинный коридор с ковровой дорожкой и солидными кабинетными дверьми направо и налево, себя, идущего по этому коридору с кожаной папкой в левой руке. Он молод, строен, красив, идеально побрит и чуть-чуть надушен, у него на погонах — два просвета и большие звезды. В его кабинете — третья дверь налево — уют, тишина, тяжелые шторы, несколько телефонов на отдельном столике, а в сейфе — в сейфе такие бумаги, что о-го-го! И вопросы, которые он решает, это такие вопросы, что даже мировая политика… Десятки людей зависят от него, звонят, приезжают из дальних и ближних гарнизонов, просят, умоляют поскорее решить их вопрос, провернуть, доложить, утрясти, оформить… А когда он выходит из подъезда, небрежно показав часовому красный пропуск, его уже ждет темно-зеленая «Волга». Услужливый шофер открывает ему дверцу — заднюю: ездить на переднем сиденье — дурной тон, переднее сиденье — для адъютанта. Вечером — театр, балет или оперетта, или что-нибудь в Доме офицеров. Или прием у военного атташе некоего иностранного государства, светские разговоры с многозначительными паузами и недомолвками, коктейли. О, он, Глазков, отлично знает, как себя держать, он знает, как надо делать карьеру! Он удачлив, весел, остроумен и просто отменно умен, у него красавица жена, она тоже знает, как надлежит себя вести, у него впереди — блестящее будущее, а позади — завистливый шепоток, недоуменно-завистливые взгляды и восхищение, далеко-далеко позади — эта дикая глухомань со своими гришаниными, колокольцевыми, люльевыми, с серой солдатней, с недоумками-техниками, с одуряющей скукой, с