Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Не обижаюсь.

— Так вот. Если такая ситуация, то авторитет командира в глазах подчиненных, несомненно, падает. А у самого снижается работоспособность, отдача, пошаливают нервишки…

— И что же обо мне говорят?

— Ты это знаешь.

— Хочу услышать еще раз, — очень тихо и очень требовательно сказал Гришанин.

— Ну, уж если…

— Не бойся, я на правду не обижаюсь.

— Говорят, что ты в серьезном разладе со своей супругой. Я не знаю, насколько все это соответствует истине… Но ты должен иметь это в виду и навести порядок, чтобы положить конец всяким разговорам.

— Хорошо. Я с ней разведусь.

Липатов медленно повернул голову и посмотрел на него изумленными, широко раскрытыми глазами: он так и не понял, что это — шутка или внезапно принятое решение.

— Только не это, — наконец сказал он. — Забот не оберешься… Себе же навредишь.

— Себе же — не тебе! — усмехнулся Гришанин. — Ты можешь спать спокойно. — Он поднялся, взял из коробки со стола папиросу, закурил: — Что же ты доложишь начальству?

— Твои личные дела меня не касаются. Ты сам напросился, — вяло, давая понять, что этот разговор ему уже надоел, сказал Липатов. — И сам во всем разбирайся… Я только дал товарищеский совет. А так — мое дело сторона. Вернее, мое дело — служба.

— И что же ты доложишь начальству? — упрямо повторил Гришанин, глядя на улицу в черное окно.

— Со своими выводами я тебя вкратце познакомил. Так примерно и доложу. Объективно. Все как есть.

Уже на пороге Гришанин услышал: жена крутит пластинки — это в двенадцатом-то часу ночи! Сладкий тенор под аккомпанемент гитар выводил какую-то южноамериканскую мелодию. Не ново: она может слушать эти пластинки круглые сутки, лежать на диване, мечтательно глядеть в низкий потолок и молчать. Она никогда не говорила, о чем в такие минуты думает, но Гришанин догадывался, потому что иногда даже замечал у нее на глазах слезы. Было совершенно ясно, что ей опротивела ее теперешняя жизнь. Она привыкла к большому городу, к «свету», к широким знакомствам. А тут что? Кругом лес, и среди офицерских жен нет «дам», которых Валерия Александровна считала бы достойными своего внимания. Она задыхалась, она изнывала от скуки, и только эта сладкая, чужая, въедающаяся в душу музыка уводила ее далеко-далеко отсюда, где все было так, как было в ее мечтах.

Отец в кухне играл с Юркой в шашки и, когда Гришанин вошел, не сказал ничего, только сожалеюще и зло взглянул на него из-под редких седых бровей. Юрка завозился на стуле и торжественно объявил:

— А я у дедушки три раза выиграл.

— Молодец! Только тебе давно пора спать.

— Мы тебя ждали. Чай пить будешь?

— Не хочу!

Гришанин разделся, присел возле двери на табуретку и стал снимать сапоги. Потом в одних носках прошел мимо отца и притихшего Юрки, раздвинул на двери в комнату тяжелые портьеры, не говоря ни слова, потянулся к шнуру и выдернул из розетки вилку. Хрип радиолы оборвался: медленно, переходя из зеленого в розовый и темно-красный, остывал изумленный глазок индикатора настройки.

— Очень смешно! — подняв свои пышные ресницы, равнодушно сказала Валерия Александровна. Она небрежно полулежала на диване и смотрела на него с презрением. — Что ты хотел этим доказать?

— Ничего, — спокойно ответил Гришанин. Подошел к телефону, раз, другой, третий крутанул рукоятку, взял трубку: — Дежурного! Ковалев? Гришанин. Прикажи поставить ко мне в кабинет койку… Нет, я сам. Всё.

Он чувствовал, что взгляд жены стал теперь удивленным, и был рад этому: пусть она знает — и его терпению есть предел.

— Интересно, — все еще не сдаваясь, сказала Валерия Александровна. — Это оч-чень интересно.

Гришанин подтвердил:

— Да, очень интересно.

— Ты совсем одичал в этом лесу.

Валерия Александровна поднялась, подошла к зеркалу и начала поправлять свои рыжеватые волосы. Гришанин вышел в кухню и стал обуваться.

— Папа, ты опять уходишь? — спросил Юрка, глядя на него любопытными глазами.

— Да. Ухожу.

— Дежурить?

— Да.

Иван Фомич понял: очередной, как всегда, почти бессловесный скандал. Осторожно предложил:

— Поел бы, Петь. Я картошки пожарил. Подогреть?

— Не хочу.

— Ну — вольному воля. На всю ночь уходишь?

— На всю ночь, — сказал Гришанин.

Служебное совещание в связи с предстоящим заступлением на боевое дежурство Гришанин провел быстро. Все, казалось, идет, как бывало и раньше, но Колокольцева ни на минуту не покидала мысль о том, что командир дивизиона хочет поскорее отделаться, поскорее все закруглить, хоть и доказать эту свою мысль он не мог сейчас ничем. Может быть, только тем, что выглядел Гришанин неважно — сухие, чуть покрасневшие глаза, глухой голос, лицо бледное и помятое.

Вопросов ни у кого не было — дело привычное, и, закругляясь, Гришанин сказал, что завтра, в последнее перед дежурством воскресенье, разрешает увольнение. Пусть хоть побродят по лесу на лыжах, больше-то и податься некуда. Еще раз предупредил, что проверку на допуск в радиотехническом подразделении будет проводить во вторник сам. Потом отпустил офицеров, сел, потянулся к лежавшей на столе пачке папирос.

Гаевский, узнав, когда можно будет прийти подписать приказ и график смен, тоже ушел, и Колокольцев с Гришаниным остались одни.

— Как думаешь, Дмитрий Федорович, молодежь нашу уже можно допустить? — спросил Гришанин.

— Проверка на допуск покажет. Но обкатывать, как говорится, пора.

Гришанин усмехнулся:

— Ответ, конечно, идеальный. Лучше не скажешь.

— Я почти каждый день бываю на занятиях — и на станциях, и в стартовой. Ребята работают неплохо.

— Кажется, неплохо. Ухалов свое дело знает. Натаскал. А как Свешников, твой подшефный?

— Может быть, вы не одобрите, — прямо взглянул на Гришанина замполит, — но я попросил Люльева включить его в боевой расчет. Иначе парень веру в