Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Прибавил шагу, остановился напротив и, опершись подбородком на палки, сказал:

— Здравствуйте.

Вера медленно обернулась, узнала его:

— Здравствуйте.

— Значит, дровишки?

— Приходится. Зима.

— Разрешите мне? Поколоть.

— А! — Вера улыбнулась. — Ну, если вам так хочется — пожалуйста.

— Очень хочется.

Он отстегнул лыжи и, когда распрямился, увидел, что Вера смотрит на него с прежней улыбкой. Ее очень обыкновенное лицо было розовым от мороза, зеленоватые большие глаза под тонкими круглыми бровями смеялись.

— А вам, честное слово, гражданское больше подходит, чем форма, — сказал он.

Девушка пожала плечами:

— Не задумывалась над этим. — Она подала ему тяжелый неловкий топор. — У вас что — увольнительная?

— Заслужил. До шестнадцати ноль-ноль. — Он взглянул на часы. — Еще три часа.

— Богато!

— Как раз за это время я вас на всю зиму топливом обеспечу.

Он колол дрова ловко и умело, придыхая при ударах. Вера и ее подруга, с которой они жили вместе, носили дрова и складывали их в коридоре.

— Ну, хватит, молодой человек, хватит! — сказала наконец Вера. — А то уже на следующую зиму пошло. А в следующую зиму у нас тут паровое отопление будет.

— Кто сказал?

— Мечтаем! А теперь идите умойтесь — и с нами чай пить.

— Нет, — Свешников качнул головой.

— Здравствуйте! Это почему? Вам же к шестнадцати?

— Да.

— Ну и все.

— Да неудобно…

Ему очень хотелось зайти в их комнатку — не для того, чтобы выпить с ними чаю, — просто так, посидеть, хоть на час забыть унылое однообразие казармы. Но он подумал, что кто-нибудь его здесь уже приметил, а если он еще и зайдет в дом, то насчет этих двух девушек могут пойти всякие разговоры, намеки, шуточки, сплетни. Совсем это ни к чему.

Вера (не поймешь: нарочно или всерьез) надула губы и отвернулась:

— Понятно.

— Что понятно? — спросил он.

— Все понятно. — Она как-то деланно засмеялась: — Солдат двух девчонок испугался.

«Тебе совсем не подходит такой тон», — грустно подумал Свешников.

— Короче, — взглянула на него Вера, — идете или нет?

— Иду! — твердо сказал он. — Иду!

В комнате было тепло и по-домашнему уютно, несмотря даже на то, что две узкие солдатские койки были заправлены так же, как заправляют их в казарме. На окне — цветы, лампочка под шелковым, сделанным из косынки абажуром, дешевенький радиоприемник на тумбочке а на полу — от двери к столу — зеленовато-золотистая дорожка.

Подруга Веры Никоновой — ее звали Галя — поставила на стол чайную посуду, распечатала две пачки печенья, в вазочку насыпала дешевых конфет.

— Садитесь, молодой человек, не стесняйтесь. Угощенье неважное, но что поделать — военторг у нас тут небогатый.

Свешников чувствовал себя неловко — в тяжелых сапогах, в лыжном костюме, и особенно оттого, что был острижен. А когда-то его кудрявому черному чубу завидовали ребята всего техникума. Присел к столу, думая только об одном: скорей бы пришла Вера; втроем веселей, они, девчонки, начнут говорить между собой, а он будет только смотреть и слушать.

— Свободненько живете, — сказал он Галине, стараясь внешней развязностью побороть охватившую его внезапную робость. — Не то что наш брат солдат… Ни дневального, ни дежурного. Благодать!

— Это только так кажется, — сказала с порога вошедшая в комнату Вера. — Уставы и на нас распространяются…

— Ну, не так, как на нас, — улыбнулся он, стараясь не глядеть на нее.

Вера была в ярком штапельном платьице — он видел ее такой впервые. Коротко подстриженные рыжеватые волосы чуть растрепаны — небрежно и как будто нарочно. Ее появление, весь ее вид вдруг неожиданно заставили Свешникова забыть, где он. Ему представилось, что он не в армии, а где-то у себя дома и все у него в жизни очень и очень хорошо.

— Галка, наливай, — сказала Вера, может быть, чуть громче, чем было нужно. — Ну что ты на меня уставилась?..

— Так, — едва заметно, но понимающе усмехнулась та. — Так просто. Ничего.

Чаю Свешников выпил одну чашку, по-прежнему чувствуя себя очень неловко. Больше молчал, стеснялся, не знал, куда девать свои большие обветренные руки, и лишь изредка поднимал на Веру глаза. За всех троих говорила разговорчивая и веселая Галина. Рассказывала, что пошла в армию, не спросив мать, сразу, как только закончила курсы телефонисток и связисток. Потом изобразила в лицах, как по дороге сюда с нею в поезде все заигрывал какой-то пожилой гражданин с артистической внешностью, назвавшийся кинорежиссером и предлагавший ей протекцию в кино.

Вера слушала внимательно, улыбалась, но сама не говорила почти ничего, и Свешникову вдруг показалось, что там, дома, — он даже не знал, где именно этот дом, — было у нее какое-то большое горе и, чтобы скорее забыть все, перечеркнуть все свое прошлое, решила она начать новую жизнь, и начать с военной службы. Хотел было спросить, так ли, но не спросил — посчитал неудобным.

Наконец он отодвинул от себя чашку, поднял на Веру глаза:

— Пора идти. Спасибо за чаек.

— Я вижу, вам у нас скучно.

Бледные щеки ее зарделись.

— Да нет, просто пора. А то от начальства нагорит.

Вера взглянула на свои маленькие часики:

— Еще трех нет.

— Пора, — упрямо повторил Свешников. — Хорошего понемножку.

— Провожай гостя, — посмотрела на подругу Галина.

— Да не беспокойтесь.

В коридорчик Свешников вышел первым, Вера — следом. Здесь было прохладно и пахло свежими дровами.

Он распахнул дверь. У крыльца стыл снег, морозило, недвижно стояли на противоположной стороне улицы-просеки темные сосны. Повеяло какой-то необъяснимо странной сладостной грустью — ему всегда было так грустно в те минуты, когда день уже кончался, но городок еще