Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Одобрю, — сказал командир дивизиона. — Но когда проверю сам… Партсобрание перед дежурством проведем?

— Надо.

— Планируйте с Русаковым. Время выкроим.

Гришанин встал, подошел к окну. На плацу занимались строевой солдаты и сержанты радиотехнической батареи.

— А трещина-то все шире и шире, — сказал вдруг Гришанин, не отрывая взгляда от шагающих по плацу солдат.

— Ты о чем?

— Все о том же… Стыдно перед самим собой. И противно. Но я с этим покончу. Хватит! Уж как-нибудь один свою лямку дотяну.

Замполит понял все, хотя до этого Гришанин еще ни разу откровенно не говорил с ним о своей семейной жизни. В голосе командира дивизиона звучала неприкрытая леденящая тоска, и Колокольцеву стало жаль этого человека, показавшегося ему сейчас очень и очень одиноким.

— Может, еще помиритесь, — неуверенно произнес он, взглянув на Гришанина сбоку. Крепкий, чисто выбритый подбородок, крупный прямой нос, усталые глаза под густыми, чуть выгоревшими бровями, на виске около уха — серебряный налет седины.

— Исключено, Дмитрий Федорович. Я уже пытался. Не один раз. Просил, умолял, но, как видишь… Это не жизнь — каторга! Я последние дни видеть ее не могу. Сегодня даже ночевал вот здесь.

— Ну, это сгоряча. А когда остынешь… И потом — начнутся всякие разговоры, кляузы.

Гришанин с горечью спросил:

— А ты кляуз боишься? Мол, командир дивизиона, коммунист, жену выгнал — куда смотрел замполит, партийная организация?

— Кляуз я не боюсь. Но пока докажешь каждому, что ты не верблюд, измочалишься ко всем чертям. Не понимаю, как ты мог на ней жениться? Ты же видел, что это за человек. И терпел до сих пор целых девять лет?!

Гришанин не пошевелился, продолжая глядеть, как занимаются на плацу строевой, и ответил не сразу — приглушенным, чужим голосом:

— Сначала не видел. А потом было поздно. Короче говоря — струсил… Единственный раз за всю свою жизнь. Струсил самым обыкновенным образом. А когда она объявила, что ждет Юрку… Одним словом, побоялся выговора, увольнения — знаешь, какие у нас там были тогда порядки: чуть что — в двадцать четыре часа решали. Думал, рассосется, придет в норму. Делал все, чтобы ей было хорошо, чтобы сохранить семью. Ради Юрки. И вот дождался!..

— Одна к тебе просьба, Петр Иваныч, — после долгого молчания сказал Колокольцев. — Когда будешь решать, вспомни нашу мудрую русскую пословицу: семь раз отмерь, один — отрежь.

— А тому, кто уже двадцать раз примерил, резать можно?

— Ты все-таки подумай, — попросил Колокольцев. — Если не о себе, не о ней, то хоть еще раз — о Юрке.

9

В субботу, сразу после занятий, только вернулись с позиции, Свешников решил рискнуть и прямо в коридоре казармы попросил у капитана Люльева увольнительную — первую увольнительную за все время службы.

Начальник СРЦ, отряхивая с ушанки липкий, мокрый снег, искоса взглянул на него — и Свешников едва сдержался, чтобы не улыбнуться: волосы у Люльева были взлохмачены, а на длинных темных ресницах дрожали капельки воды.

— В увольнение, значит?

— По лесу хочу побродить, товарищ капитан… Лыжи возьму.

— Гм… Побродить по лесу? Это неплохо. Но доложи Жмуру. Надо по всей форме. Можешь сказать, что я не возражаю.

— Есть!

Утром Свешников проснулся до подъема и только взглянул в окно — сразу понял: метель. Стекла по углам были залеплены снегом, а за ними все — серо-белое, сумеречное, ничего не разберешь. Рядом сладко посапывал Кормилицын, дверь в коридор была приоткрыта: там тускло горела лампочка, и дневальный, сгорбившись на табуретке около тумбочки, тихо шелестел газетой. Потом поднял голову, посмотрел на стенные часы (Свешникову их не было видно), встал. «Значит, сейчас подъем».

Увольнительную Свешников получил, выпросил у Жмура темно-коричневый лыжный костюм, у старшины — лыжи и первый раз вышел за проходную.

Улочка-просека офицерского городка была пустынной — ни одного человека. По-прежнему вьюжило, мела поземка. Крыши домиков, дворы — все завалено серо-синим снегом; над кирпичными трубами — сизые, волокнистые дымки.

Свешникову стало как-то необъяснимо хорошо и одновременно тоскливо: в каждом домике — семья, уют, которого никогда в жизни не было у него и никогда не бывает в казарме с ее длинными рядами коек, казенно побеленными стенами, лампочками без абажуров. Где-то здесь, в одном из этих низеньких деревянных домиков, жила с подругами и Вера Никонова.

Но он не пошел вдоль улицы, сразу свернул налево, в лес. Среди деревьев было тише, ветра и поземки не чувствовалось. Только шумели вершинами сосны — с них иногда тяжелыми пластами, иногда холодной белой пылью осыпался снег.

Он двинулся напрямик, привычно перебирая палками. Минут через десять вышел на вершину небольшой голой высотки. Во все стороны открывались перед ним снежные тускло-серебристые дали. Мутное, едва различимым диском, путаясь в снежных облаках, низко на юго-востоке стояло февральское солнце. Старый сосняк тянулся до самого горизонта, и по нему, километрах в двух от высотки, с запада на восток шагали, возвышаясь над деревьями, мачты высоковольтной линии электропередач.

Свешников посмотрел назад, в ту сторону, откуда пришел, и попробовал отыскать свой городок. Бесполезно. Лес, лес и лес — заваленный снегом, молчаливый, сумрачный, глухо гудящий под ветром. Дальше идти не было смысла. Он постоял на высотке, покурил, все еще любуясь открывшейся отсюда картиной зимней снежной бескрайности, от которой захватывало дух, бросил окурок в снег и ловко, одним, движением приподнявшись на палках, развернулся.

Поземка улеглась, и, когда Свешников, придерживаясь собственного следа, вернулся к офицерскому городку, сквозь густые деревья чуть просвечивало на юге отряхнувшее с себя тучи солнце. Ребятишки катали друг друга вдоль просеки на санках, в дальнем конце улочки три человека в синих лыжных костюмах неторопливо шли на лыжах, потом свернули в лес.

Он небрежно заскользил по левой стороне городка. Впереди, домика через три, какая-то женщина в телогрейке колола дрова, а другая — в красной кофточке и белом пуховом платке — таскала их в дом. И когда та, которая