Читать книгу - "Великий разлом - Кристина Энрикез"

– Твоя девочка, Генри.

Свет был тусклым, опускалась ночь. Джей Ар увидел, как Генри открыл и закрыл рот. Лошадь заржала, и Джей Ар протянул руку, чтобы погладить ее по боку.

Стоя на дорожке, Генри смотрел на друга, своего верного друга, который хранил тайну Генри все эти годы. Через десять лет, когда пятидесятипятилетний Генри умрет от гриппа, Джей Ар будет вознагражден за эту преданность. Гертруда получит по завещанию определенные активы и сбережения, но само поместье Генри завещает Джей Ар, надеясь, что тот поступит с ним так, как сочтет правильным.

– Что-то серьезное? – спросил Генри.

– Да.

– Чем больна?

– Похоже, пневмонией, которая почти прошла, но не совсем.

– И давно?

– С некоторых пор.

– А ты только сейчас мне говоришь?

– Я сам только узнал. Дежурный по богадельне сказал мне, что ей нужна какая-то операция. Он подумал, тебе захочется знать.

– Дежурный?

– Генри, я ему ни гу-гу. Он просто подозревает.

Генри кивнул и посмотрел вдаль, на дорогу. «Значит, больна, – подумал он. – Вот почему приходила Люсиль». Дело было не в нем. Он стоял в сумерках, проживая свою личную боль.

– Я подумал, тебе стоит это знать, – повторил Джей Ар. – На случай, если испытаешь побуждение что-то предпринять на этот счет.

«Испытаешь побуждение» – Генри подумал, что это интересная формулировка, и не будь Джей Ар его старым другом, он мог бы оскорбиться. Разумеется, он испытывал побуждение. Но испытывать побуждение и быть в состоянии что-то предпринять – это две разные вещи. Что он мог поделать? Что, откровенно говоря, от него ожидалось? Он вздохнул. Люсиль сама однажды письменно попросила его оставить их в покое. Хотя то, что она пришла сейчас, говорило о другом. Но даже если бы он предложил что-нибудь – деньги, палату в больнице, – Гертруда так или иначе узнала бы об этом. Генри был в этом уверен. Гертруда уже давно перестала ему доверять и допрашивала о его отлучках не только его кучера, но и прислугу, она просматривала финансовые книги, которые Генри держал на полке, и расспрашивала о нем в городе. Генри научился быть осторожным. Если она уловит хоть малейший намек на его участие в этом деле, она будет вынюхивать, пока не выяснит, что за этим стоит. И что тогда? Она ополчится на Люсиль? Превратит их жизнь в ад?

Генри снова вздохнул. Джей Ар ждал, что он ответит, но Генри казалось, что ему нечего сказать. У него были связаны руки, опускалась ночь, и все, чего он хотел, – это вернуться в дом и отдохнуть.

23

Омар искупался и надел самую лучшую одежду, какая у него была, – черные брюки и белую хлопчатобумажную рубашку, а на шею повязал бантом плоскую черную ленту. Когда он выходил из дома, отец окинул его взглядом. Омару очень хотелось, чтобы отец спросил его, зачем он так вырядился и куда направляется. Но тот только посмотрел на него и откусил от крутого яйца.

Выйдя из дома, Омар пошел по грунтовой дороге, сокрушенно думая, когда же закончится это Царство Молчания. Он мог бы заговорить сам, но, что бы он ни сказал, смысла в этом было бы немного, нет? Отец не стал бы его слушать. Кроме того, почему именно он должен что-то говорить? Он не сделал ничего плохого. Это отец вел себя неразумно. Из них двоих, очевидно, именно отец должен был образумиться первым. Но стоит ли рассчитывать на это? Он ни слова не сказал даже после того, как Омара не было несколько недель, и Омар был настолько обескуражен всей этой ситуацией, что уже не знал, что делать.

Ближе к концу дороги Омар прошел мимо доньи Руис, лежавшей в гамаке, и подумал, что, возможно, стоит спросить у нее совета. Он приподнял шляпу в знак приветствия и крикнул:

– Buenas, Señora[43].

Но донья Руис махнула ему рукой и ответила:

– Vaya con Dios[44].

Что прозвучало как «Проходи, не приставай». Так что Омар засунул руки в карманы и проследовал дальше.

К тому времени, как он добрался до города, он был весь в поту. В газете Омар прочитал, что похороны должны состояться в кафедральной базилике Санта-Мария-ла-Антигуа, и, пока шел по улицам, расстегнул пуговицы на рубашке, чтобы проветриться. Но это не помогло. По спине струился пот. Только зря купался утром. Хотя бы новая одежда, сказал он себе, выглядела презентабельней, чем грязная рабочая спецовка, в которой Ада каждый раз видела его. С тех пор как он узнал, что она работает у Освальдов, он начал прогуливаться в обед по холму туда-сюда, вверх-вниз, надеясь встретить ее. Наконец вчера он увидел, как она собирает цветы, и они пообщались на солнышке. Он рассказал ей о своем отце – она была единственным человеком, с кем он поделился, – и она не осудила никого из них, не сказала, что кто-то из них неправ. Она просто выслушала. А затем добавила, что он всегда может прийти и поговорить с ней, – именно этого ему сейчас и хотелось.

Омар никогда еще не был в церкви. Его отец, ни во что не ставивший религию, ни разу не водил его на мессу. «Море – моя церковь», – любил он говорить. Но с тех пор как он замолчал, Омар больше не слышал этой присказки. Когда Омар вошел в собор, он оказался в пространстве, которое напоминало пещеру, заполненную людьми, сидевшими на скамьях и толпившимися в боковых проходах. Омар стоял в глубине зала, дивясь на ряды каменных колонн, арки, вздымающиеся над головой, и на алтарь, который сверкал, словно сделанный из золота. Он поискал взглядом Аду, но не увидел ее среди скорбящих.

Только час спустя, когда завершилась месса и четверо морских пехотинцев в форме вынесли гроб по центральному проходу на солнце, он наконец заметил ее. Мистер Освальд, одетый в черный костюм-тройку и высокую шелковую шляпу, шел позади морских пехотинцев, за ним еще около дюжины мужчин в костюмах, а в нескольких шагах позади них – Ада. Она несла pluma de gallo и была одета в то самое лоскутное платье. Омар стоял тише воды ниже травы, надеясь поймать ее взгляд, но она вышла из церкви, так и не заметив его, а когда он тоже вышел, перед входом собралось так много людей, что он не смог разглядеть, куда она пошла.

Площадь была обсажена гваяковыми деревьями, которые еще не зацвели, а с кованых балконов окрестных зданий выглядывали дети, из окон высовывались и крестились женщины, и владельцы магазинов стояли в дверях и наблюдали за происходящим. Омар никогда еще