Читать книгу - "Великий разлом - Кристина Энрикез"

оставаясь верным своему недовольству. Они стояли, как ему казалось, до крайности долго, принимая во внимание ситуацию. Сколько времени могло понадобиться, чтобы спихнуть с рельсов корову? Эта занятная мысль вновь сменилась тревогой. Ему надо ехать, ради всего святого. Его ждет работа.

К тому времени, как корову по прошествии долгих пятнадцати минут спровадили и поезд тронулся, большинство пассажиров уже заждались и не сдерживали эмоций. Пьер был так взвинчен, что, казалось, сейчас взорвется. Едва сойдя в Империи, он помчался вверх по склону холма. Войдя без стука в дом, он поднялся в комнату. И с облегчением увидел, что Мэриан Освальд спит. Но затем огляделся и отметил, что в комнате нет сиделки. Пьер тихонько поставил сумку на стул. Шторы, конечно, были раздвинуты, но он не преминул задернуть их и зажечь лампу на столе. Он предположил, что сиделка, вероятно, где-то в другой части дома. И постарался насладиться относительным покоем. В комнате не было слышно ни звука, кроме хриплого дыхания Мэриан Освальд. Никто не заглядывал ему через плечо, никто не задавал вопросов, на которые ему не хотелось отвечать. Пережив в поезде неприятность, Пьер, как никогда, обрадовался возможности провести осмотр пациентки в спокойных условиях.

Адреналин, разгулявшийся после поездки на поезде и подъема на холм, все еще давал о себе знать. Пьер осторожно прижал пальцы к запястью Мэриан Освальд. Пульс был слабым. Он убрал салфетку с ее лба и пощупал, нет ли жара. Температура была довольно высокой, выше ста трех[34], если судить на ощупь. Сиделка должна была сделать ванну со льдом. И вообще, куда она подевалась? Такое долгое отсутствие казалось странным.

Пьер посмотрел на Мэриан Освальд и почувствовал, как тает его уверенность в первоначальном прогнозе, хотя он и не признался бы в этом вслух. Он сунул руку в карман и потер свой камень. Впрочем, если не считать хриплого дыхания, пациентка спокойно спала, и, возможно, как раз в этом нуждалась больше всего. Не желая нарушать ее покой, Пьер взял со стула свою сумку и вышел из комнаты.

По пути к выходу, следуя через прихожую, он столкнулся с кухаркой, входившей в парадную дверь с огромной корзиной лаймов.

– Доктор, – удивилась она, увидев его.

Пьер подумал, что она не видела, как он пришел, а стало быть, не знала о его опоздании, и это было хорошо.

– Excusez-moi[35]. Я только что закончил осмотр, – сказал он, и кухарка кивнула. – Но сиделки не было. Вы знаете, где она?

Кухарка сказала, что не знает, и, поскольку больше ничто не удерживало Пьера, он открыл дверь и вышел, намереваясь, как обычно, заглянуть во второй половине дня. Спускаясь с холма, он подумал, что следует поставить Джона в известность об отсутствии сиделки.

| | | | | |

Универмаг в империи, как и все универмаги вдоль канала, был поделен надвое. Одна половина предназначалась для «золотых» покупателей, а другая для покупателей «серебряных».

Ада прекрасно знала, в какую дверь ей следует входить, – она была из тех, кого называли цветными, то есть недостаточно белой, – но поскольку она покупала для Освальдов, то решила войти через золотой вход.

Кассирша, молодая блондинка с самыми длинными светлыми волосами, какие Ада когда-либо видела, подняла на нее взгляд.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она безукоризненно любезным тоном.

Ада собралась с духом:

– У вас есть таблетки от лихорадки?

Кассирша улыбнулась:

– У нас есть такие баночки у дальней стены.

Ада быстро прошла в дальнюю часть и стала осматривать полки. Там были стеклянные баночки и флаконы, различные порошки, сушеные травы. Она смотрела и смотрела, но не видела жаропонижающих таблеток.

Другая женщина, белая и миниатюрная, с маленькой сумочкой из лакированной кожи, подошла и встала рядом с ней. Ада краем глаза взглянула на нее, но женщина ничего не сказала, и Ада снова перевела взгляд на банки на полках. Вентиляторы, свисавшие с потолка, лениво вращались над головой, разгоняя горячий воздух.

Затем, тихо наклонившись к ней, женщина сказала:

– Полагаю, вы перепутали дверь. – В ее тоне звучало сочувствие, как будто она действительно хотела помочь. – Это золотой магазин.

Ада стиснула зубы, продолжая бегло осматривать баночки. Жаропонижающие, жаропонижающие. Где они могут быть?

– Серебряная дверь – следующая, – продолжала женщина.

Жаропонижающие. Они должны были быть где-то здесь.

– Вы меня слышали? – прошептала женщина. – Этот магазин только для золотых.

Ада остановилась и посмотрела на нее. На вид женщине было слегка за двадцать. Она была симпатичной, с россыпью веснушек на щеках. Пудрой присыпана, как сказала бы Адина мама.

Женщина ждала. В магазине были и другие покупатели, но рядом с ними – никого. Вентиляторы продолжали крутиться. Женщина, эта подтянутая, веснушчатая женщина, указала пальцем на пол перед собой и сказала:

– Золото. – Затем указала налево, пронзая воздух. – Серебро. – Затем опустила руку, снова взявшись за сумочку, и спросила: – Понятно?

Ада боролась с желчным чувством, поднимавшимся в ней. Чего уж тут непонятного? Каждая душа на перешейке понимала это. Но женщина указывала Аде на ее место таким тоном, словно искренне считала, что Ада заблудилась или просто была бестолочью, что еще обиднее. Никто и никогда не называл ее бестолочью.

Ада кипела от злости, но не двигалась с места. Она прижала руки к бокам, чувствуя, как кончики ушей наливаются жаром.

Женщина резко втянула воздух своими красивыми розовыми губами.

– Извините, – обратилась она к белокурой кассирше в другом конце магазина.

Кассирша, пробивавшая товары покупателю, подняла голову, и веснушчатая женщина повела локтем в сторону Ады, как бы говоря: «Эта вот. Смотрите, ей тут не место». Вероятно, она ожидала, что кассирша окажется с ней заодно, но та лишь взглянула на нее и на Аду и сразу переключила внимание на покупателя, которого обслуживала.

Веснушчатая женщина вздохнула с нескрываемой досадой и сказала уже достаточно громко, чтобы ее услышали все:

– Этот магазин для золотой публики.

Все в магазине – кассирша и покупатель за прилавком, две женщины из соседнего ряда и еще одна, в шляпке с кружевной отделкой, заглянувшая за угол, чтобы выяснить, из-за чего такой переполох, – уставились на нее.

Жар, исходивший от ушей Ады, распространялся по всему телу, покалывая щеки и кончики пальцев, разливаясь по груди. Она испытывала какое-то порочное удовольствие, позволяя этой женщине разоряться, в то время как сама держала в уме нужные слова, чтобы осадить ее. Она держала их в себе, как тайну, и в этом было что-то сладостное. Она могла бы позволить женщине продолжать в том же духе, могла бы позволить и дальше увязать в жгучих терниях высокомерия, чтобы выставить ее еще большей дурой, когда