Читать книгу - "Биография Пролетарки - Борис Николаевич Полевой"

не раз важивали жандармы его в Новгород к следователю по делам об «убиенном неизвестном человеке, по внешним признакам — купце».

Не пойман — не вор. А Морозов Савва чисто дела свои вёл. Только ночь студёная васильковым глазом своим видела да глубок сыр-овраг дело ведал то. Стары сосны хоронили, стерегли его от людского и зверьего глаза. Вьюга-сиверка крик последний с уст убитого сорвала и глубоко в сугроб зарыла. А мать-Волга — поилица-кормилица—полой вешней водой кровушку слизала, а покойничка приютила на своей необ’ятной груди.

Тех свидетелей не ведовал следователь, и Морозов Савва выходил из воды сух.

В Москве Савва ко двору пришёлся. Любила тогдашняя Москва — девка гулящая — этаких вот молодцов разудалых.

Года не прошло, как выписал он к себе жену свою Аглаю Захаровну. Та на радостях разродилась двойней, принеся Абрама и Викулу, а коли прибавить шестилетнего льноволосого Савку да двухлетку Захара чёрного, как жук, выходило всего четыре.

Велики и несметны стали стада рублей в мошне морозовской. Зимой выгонял он их на тучные морозовские пастбища, а когда по осени, сводя год, снова собирал, приходили они приумноженными на немалый процент.

Так прибивал плотно копейку к копейке, прожил свой век Морозов Савва и на стол под образа лёг миллионщиком по мануфактурной части, детям своим остави: Викуле — Богородскую, Савве-любимчику — Орехово-Зуевскую, Захару — Всесвятскую фабрику, а Абраму капиталу больше тысячи: стройся сам.

Вылетел молодой саввёнок из крепкого морозовского гнезда, ладаном и кипарисов пропахшего, крылышки отлёжанные порасправил, вспорхнул — и ну протирать глаза отцовым денежкам.

Гулял в Москве, гулял на Макарьевской. А потом, разметав в кабаках силушку, погасив вином молодость, оплешивев и обеднев наполовину, женился на приданном молодой красавицы Варвары Алексеевны Хлудовой.

Не из тех красавиц была она, что водились тогда в скитах староверских, учась ходить по жизни у набожных стариц, днём молившихся богу, а ночами скорбевших о земных грехах и маявшихся изжогой от чрезмерного с’едения различных явств.

Отец Варвары — Алексей Семёнович — молодость прожил и капитал нажил в Америке. Через это и дочь его Варя образование немалое получила, научившись двум иноземным языкам.

При отце к ней захаживал молодой учёный колокольного происхождения — Субботин Николай Иванович. С ним коротала Варвара девичьи досуги свои и ему подарила первую свою любовь.

Но умер Алексей Хлудов и с собой в могилу унёс Варварино счастье. Мать, порешив, что девка — товар скоропортящийся, принялась отыскивать жениха побогаче да познатней среди своих староверов. На Варварину беду встретила она в Рогожском монастыре богомольную Аглаю Захаровну Морозову. Сторговала Хлудова дочь свою за блудного сына Абрама.

Не о таком суженом думы думала красавица Варварушка.

А Субботин, как в воду, канул. Лишь через пять лет об’явился в Москве в славе модного профессора богословия. До самого конца своей жизни был профессор холост, зато такого яркого гонителя раскола с петровских времен не упомнили староверы.

«Тверская Правда», 19 сентября 1927 года

II

Филипп — человек рабочий

До сего времени Филипп был просто Филипп,— жёлтиковский сапожник. Изредка, но основательно засаживался он временами в Манаевом кабачке, пропивая всё, что наковырял шилом за неделю.

А тут вдруг стал Филипп фабричным.

— Будет, навозился с вашей дрянью. Десять лет работаю и ни разу, кроме ветоши, шилом хорошего сапога не колупнул. Теперь — буде: я сам большой, сам маленький, и чорт мне не брат, и ведьма не тётка.

Хлебнул шилом патоки и нос кверху.

— С нами и водиться неохота,— качал головой жёлтиковский мужичок-заказчик.

— А нельзя ли заказ, Филипп Васильевич, получить,—заявлял он.

— Заказ, вон в углу, возьми,— непочатый.

— А когда приготовите-те?

— Когда, когда, а когда рак на горе свиснет! Некогда мне с вами!

И уходил мужичок ни с чем, относя домой непочинённые чёботы.

— И что только с человеком сделалось,— был, как все, а тут — э‑э‑х!..

Одно удручало Филиппа: ходить на работу по свистку.

Зная эту сторону, волостной писарь, встречаясь, дразнился:

— Пошли‑с, Филипп Васильевич? Хозяин свистнул, а вы и пошли‑с!..

Но писарь был явный звонарь, а за 15 целковых с чем не помиришься! На фабрике Филипп сидел в подвале весь день на липке, не разгибаясь. 16 часов точал ремни. И часто в подвал просовывалась голова:

— Шо‑р‑ник, шорник, в 16 зале машина встала!

Филипп торопливо собирал «струмент» и шёл. А так как звали очень часто,— сидеть на липке приходилось мало.

К себе в ученики Филипп приспособил Симку, сына вдовы-бобылки, и с тех пор они ходили вдвоём. Мать прощалась с сыном, как с покойником. Слышала, сердечная, что фабричный народ «верчёный и развратный».

Когда Филипп и Симка шли с работы, неся на сутулых плечах шумный, 16‑тичасовой день, ребята бросали играть в шляки и кричали:

— Фабричная дира, фабричная дира, ю‑ю!

— Цыц,— стервенел Филипп и пускал в ребячью стайку чем ни попало. Зато Симка в субботу получал от немца-мастера билетик на 5—7 копеек и менял его торговцам у ворот: на сбитень — по копейке стакан, калач — по полторы копейки, семечки и рожки. И входил в монастырь в настоящих кожаных сапогах со скрипом. Торговцы же, собрав много билетов, меняли в фабричной кассе на деньги.

Бунт

Работать 16 часов — штука ли? И то сказать: было тогда народу понапихано, что огурцов в кадке, спиной о спину тёрлись. Крутые времена, жуткие! Опоздал — штраф рубль; станок встал — чини за свои гроши; товар оборвал — плати. Да в харчевую лавку каждый был за гниль должен. Придёшь за получкой,— получить за месяц,— выдадут только рубля три. А из них угости подмастерья-немца пивком, чтобы поласковее был.

Вот тут, как хошь, так и поворачивайся.

Хирел народ, зеленел народ, не доедал, не допивал; в одежде, обуви себе отказывал, пух с голоду, пил горькую с горя, продавал детей с 9‑ти лет купцу-кровопийцу, только бы с рук сбыть.

А пуще всего штрафы.

Оборвёт, скажем, ткач товар или изгрязнит, сейчас вырвет его, в клубок смотает и ногой к соседу. Тот дальше: так и гуляет клубок по залу, а проморгает кто, не оттолкнет вовремя,— мастер заметит,—с ротозея штраф.

Был такой случай: не хватило ткачу Самойле Камушкину шпуль на уток. Заявил мастеру — с него штраф.

— Дескать, больше, чем надо израсходовал.

— Ладно.

На другой день Камушкин, не будь дурак, взял шапку да по ткачам вроде по-миру: кто шпулю даст, кто — две, глядишь,— и набрал. Поклал в фартук и пошёл себе домой. Сторож, конечно,—куда?

— Домой, известно.

— Так что же ты такой-раз’едакий! Разве можно, чтобы шпули домой таскать?..

— А как