Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

смогут передать кому-нибудь из знакомых свою квартирку, – она, правда, маленькая, но зато платят они всего пятьсот песо, у них еще старый контракт. Вот и надо ее перехватить! А дом у них будет готов к февралю, так она говорила. Завтра же ей позвоню.

– Да, это, пожалуй, выход…

– И какой! Так что ты напиши тетке Мерседес – пусть продает свои руины и готовится к переезду не позже февраля. Пусть только не тянет, я же не оставлю тебя здесь одного! Напиши, что счастье ее единственной племянницы – в ее руках.

– Мерседес в принципе и не возражает, – говорит дон Бернардо. – Ну что ж… Ужинать будешь, Дора?

Беатрис смотрит на него непонимающе, потом смеется:

– Ой, что ты, мы с Фрэнком так наелись! И знаешь где? Я решила похвастать национальной кухней и затащила его в одну «чурраскерию» – знаешь, такие, под открытым небом, где все жарят на углях прямо у тебя на глазах. Нам притащили вот такое блюдо – неизвестно чего, но все было очень вкусно. Фрэнк сказал, что так вкусно не ел даже во Франции. И вообще обстановка ему понравилась – костры, дым, – говорит, в этом даже есть что-то эпическое…

– Воображаю. Впрочем, иностранцы любят местную экзотику. Пойдем, Дора, посидим…

Они сидят. Час ночи, за открытым окном – крупные звезды и шорох листьев, в старом доме тихо, только стучат часы, и где-то в стенах потрескивает рассыхающееся дерево. Беатрис, уже совсем сонная, свернулась с поджатыми ногами в большом продавленном кресле. Кажется, уже все рассказано.

– Боюсь, с этой теткой опять выйдет какая-нибудь история… – Она сладко зевает и потягивается. – Ох, прости. Знаешь, ты припугни ее хорошенько! Напиши, что в ее возрасте просто опасно жить в таком маленьком городе, без хороших врачей…

– Дора, что у тебя за язык – «эта тетка»…

– Я ее очень люблю, ты ведь знаешь, но все-таки она тетка, никуда от этого не денешься. Папа!

– Да?

– Ты действительно рад?

Дон Бернардо осторожно, чтобы не рассыпался пепел, кладет сигару на край пепельницы.

– Очень это сложно, Дора, – говорит он тихо. – Слишком сложно, чтобы можно определить одним таким словом. За тебя я рад, и в то же время мне за тебя тревожно, и не хватать тебя будет в этом доме… Ты ведь понимаешь. Впрочем, не знаю, понимаешь ли ты это сейчас, но лет через двадцать поймешь. Но за тебя я рад. Ты ведь знаешь, я когда-то довольно скептически относился к твоему обручению с Хартфилдом… Правда, тогда дело обстояло иначе – ты собиралась ехать к нему. Но все равно. Дело в том, что я просто не знал его тогда, совершенно не знал.

– Я тоже его не знала…

– Да, и ты не знала. Поэтому тогда меня это тревожило. А сейчас… Что ж, Дора, могу сказать только одно – Хартфилду я готов тебя передать с совершенно спокойным сердцем. Как ни странно. Потому что вы люди очень разные… по воспитанию, по всему кругу интересов…

– Мне самой иногда это кажется удивительным, – задумчиво говорит Беатрис. – Действительно, у нас ведь почти нет общих интересов, если разобраться. И в то же время…

– Дело, очевидно, не только в интересах, Дора. И пожалуй, вообще не в них. Важнее, чтобы двое друг друга дополняли и чтобы они понимали друг друга в главном – в отношении к жизни. Чтобы у обоих, так сказать, была одна шкала ценностей. Ты меня понимаешь? А что муж увлекается спортом, а жена – музыкой, так какое это имеет значение, в конце-то концов… Иначе самыми счастливыми браками были бы браки между представителями одной профессии, а случается ведь обычно наоборот…

– Вы с Хартфилдом одинаково честны в своих взглядах, – помолчав, продолжает дон Бернардо. – Это я тебе говорю не для того, чтобы ты возомнила себя совершенством, а чтобы ты просто знала свое лучшее качество и постаралась его не утратить.

– Постараюсь, папа, – улыбается Беатрис.

– Не смейся, Дора, иной раз это приходит незаметно. Очень незаметно! Но пока вы оба честны, и я надеюсь, что ни одному из вас не придется стыдиться поступков другого. И вы с Хартфилдом дополняете друг друга, потому что ты слаба, а он человек сильный. Знаешь, Дора… Судя по тому, что ты рассказывала о Бюиссонье, он был более близок тебе по духу, но с ним ты могла бы погибнуть. Потому что он тоже был слабым. Он был честен, но слаб. А в Хартфилде честность подкрепляется силой…

Прошли праздники – Рождество, Новый год. Во всяких хлопотах и суете прошел январь, необычно жаркий в пятьдесят седьмом году даже для Аргентины. Вопреки опасениям Беатрис никакой истории с теткой Мерседес не случилось – она вовремя перебралась в столицу и сразу же приняла деятельное участие в событиях, но история случилась с самой Беатрис. В середине февраля они с Фрэнком поехали провести воскресенье за городом, там ей вздумалось походить босиком, и паук-птицеед укусил ее в ногу, пониже щиколотки. Паук был размером с хороший мужской кулак и густо покрыт рыжей шерстью, но Беатрис потеряла сознание просто от испуга и отвращения, а Фрэнк, незнакомый с южноамериканской живностью, вообразил себе невесть что и в панике погнал в город с такой скоростью, что на одном из поворотов многострадальный «форд» не опрокинулся лишь каким-то чудом. С ногой Беатрис провозились почти три недели, и первое время она даже не могла ходить.

Наступили тихие теплые дни ранней осени. Ночами уже бывало свежо, но потом солнце опять припекало по-летнему, под ногами шуршали сухие листья. Их сгребали кучами, жгли, и по окраинным улицам стлался из садов терпкий синеватый дымок.

В субботу, шестнадцатого марта, Дора Беатрис Хартфилд, урожденная Альварадо, в последний раз вернулась в дом на Окампо. Утром их брак был оформлен в гражданской регистратуре муниципалитета, венчание было назначено на два часа. Она сидела у себя в комнате, притихшая и немного испуганная, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Дора, ты одеваешься? – постучала в дверь тетка Мерседес. – Поторопись, милая, не так уж много времени остается.

– Да-да, тетя, – рассеянно отозвалась Беатрис. – Одеваюсь.

Но она не одевалась, она просто сидела и прислушивалась к себе самой. На ней все еще был серый костюм, в котором она вернулась из регистратуры, а венчальный туалет так и лежал на ее узкой кровати – тюль, нейлон, крошечная шапочка с похожей на корону диадемой из флердоранжа. Ее белые доспехи…

Она подняла голову и посмотрела на картину над секретером. Эта стена была уже пуста – книги и рояль переехали отсюда на прошлой неделе. Остался только старый секретер, черный и молчаливый, и висящая над ним картина, изображающая девушку в белых доспехах. И мрак за ее спиной.

«Джерри,