Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

формулу «да свершится правосудие» и с треском выдергивает лист из каретки. Потом читает все написанное вслух – медленно, делая паузу после каждой фразы. Компаньеро слушает и кивает головой.

– А кто теперь этим займется? – спрашивает он, вытерев руки платком и осторожно нацарапав внизу листа свою подпись.

– Дело, очевидно, будет вести доктор Фигероа, – говорит Беатрис. – Очень хороший адвокат, вы можете не сомневаться.

– Если бы доктор Ретондаро, – с сожалением вздыхает компаньеро.

Беатрис пожимает плечами:

– Что же делать, доктору Ретондаро самому скоро понадобится адвокат. Ну хорошо, компаньеро, у меня пока все! Мы будем держать вас в курсе, если будут новости – сообщим…

Они выходят вместе, и Беатрис стучится в дверь к секретарю профсоюза, компаньеро Пересу. Тот, по обыкновению, сидит без пиджака, толстый и плохо выбритый.

– Что там у тебя, дочка? – спрашивает он, уткнувшись в телефонный справочник.

– Вот, почитайте. – Беатрис кладет перед ним листы. – Это по делу пожара на «Иландериас Ламотт». Оказывается, их предупреждали.

Компаньеро Перес берет с края пепельницы тлеющую сигарету и погружается в чтение.

– Ну что ж, хорошо, – кивает он. – Это, конечно, меняет дело. Тут уже есть за что зацепиться…

– Кстати, – говорит Беатрис, – кому, вы думаете, можно это поручить?

– Вот это я просто и не знаю. – Компаньеро Перес озабоченно пыхтит. – Сейчас они все заняты, скоро конец сессий…

– Я бы посоветовала доктора Фигероа. Дело серьезное, здесь нужно действовать наверняка.

– Гм… Фигероа… Фигероа занят еще больше, чем кто-нибудь. Во всяком случае, попытайся с ним поговорить, может, уломаешь. А? Я-то не против.

– Хорошо, я завтра же ему позвоню, с утра.

Когда Беатрис возвращается к себе, там уже сидит новый посетитель – доктор Ларральде, дон Хиль Зеленые Штаны.

– Пролетарский привет неутомимой защитнице интересов трудящихся, – говорит он. – Долго еще вы намерены их защищать?

– Здравствуйте, дон Хиль. Откуда это вы вынырнули?

– Был на эпидемии, донья инфанта. Это правда, что вы выходите замуж?

Беатрис улыбается:

– Правда, дон Хиль. Видите, я вас обскакала.

– За вами угонишься! Это тот самый янки, я слышал?

– Да, тот самый.

– Могли бы найти и аргентинца, че. Ладно, дело ваше. Валяйте, донья инфанта, приобщайтесь к жизни. Рожать-то собираетесь?

– Д-да, конечно, – говорит Беатрис, храбро выдерживая подтрунивающий взгляд медика. – Надеюсь, дон Хиль, не один раз.

– Смотрите, какой молодец. А то ведь это сейчас не модно, современные дамочки любят жить без забот. Когда же свадьба?

– Не знаю, дон Хиль! Фрэнк пока без работы, вернее, без постоянной – пока только всякие консультации и все такое…

Она вспоминает о пяти часах и опять улыбается.

– То-то вы сияете, – говорит Хиль. – Подцепила жениха и радуется!

– Конечно радуюсь, – кивает Беатрис. – А что же мне – плакать? Дон Хиль, а когда будете радоваться вы?

– Это насчет женитьбы? – Хиль усмехается. – Ничего не выйдет, донья инфанта. При всей моей блудливости, я все же человек постоянный.

– Я понимаю, – сочувственно говорит Беатрис. – Но вы думаете, донья Элена…

Хиль, закуривая, отрицательно мотает головой.

– Никогда, – говорит он, окутавшись дымом. – Она слишком поглощена своим сыном, своей работой… А я для нее – просто друг дома и в таковом качестве, надо полагать, просуществую до конца. – Он опять усмехается, не очень-то весело, и подмигивает. – А что, донья инфанта, в этом даже есть свои преимущества!

Беатрис смотрит на него задумчиво.

– Я не совсем понимаю, – говорит она. – Что вообще донья Элена думает делать? Ведь это даже… неестественно. Такая молодая женщина, красивая… Не может же она вообще обойтись без личной жизни…

– Может, донья инфанта, – говорит Хиль. – В том-то и беда, что может. Видите ли, эта самая «личная жизнь» началась для нее так рано и так интенсивно, что годам к двадцати Элена вполне уже могла потерять к ней всякий интерес. Очень можно себе представить, что сейчас для нее и в самом деле не существует ничего, кроме сына…

Он умолкает, мрачно уставившись в одну точку, но через минуту встряхивается и принимает свой обычный вид.

– Послушайте, донья инфанта, я ведь зашел узнать – как там наш однорукий? Что о нем слышно?

– А я позавчера у него была, папа наконец смог добиться, чтобы разрешили свидания. Ничего, он там сидит не в одиночке, их несколько человек, все политические, так что, говорит, компания совсем не плохая.

– Как у него со здоровьем? Он ведь врет как собака, не так уж хорошо зарубцовано это легкое, я-то знаю. Как он сейчас выглядит?

– Выглядит ничего, немного похудел, конечно. Но я бы не сказала, что вид у него болезненный.

– Чертов кретин, упрямый, – ругается Хиль.

Он сидит, курит, расспрашивает Беатрис о ее женихе, рассказывает о своей поездке в Чако, сообщает очередной политический анекдот. Наконец уходит, узнав, по каким дням теперь разрешены свидания с Пико, и пообещав пойти вправить ему мозги. Пятый час. Беатрис подходит к окну и высовывается наружу, щурясь от солнца. Внизу лежит пыльная жаркая улица, гремят трамваи, идут разморенные зноем прохожие. Через полчаса здесь появится Фрэнк – он всегда приходит минут за пятнадцать, – плечистый и длинноногий, в своих очках без оправы и с короткой стрижкой, – типичнейший янки. Придет и будет ждать около того столба, расставив ноги и держа руки в карманах, упрямо и терпеливо. Беатрис улыбается. Почему в каждом янки есть всегда что-то немножко детское, мальчишеское? Продолжая задумчиво улыбаться, Беатрис отходит от окна и бросает взгляд на часы.

Вот и замкнулся ее круг. Пройдет еще месяц-другой, и она превратится в сеньору Альварадо де Хартфилд, миссис Фрэнклин Хартфилд. Да, от судьбы, видно, не уйдешь.

Она сидит за столом, машинально приводя в порядок бумаги, и думает о замкнувшемся круге своей судьбы. Не совсем понятно, для чего все это было нужно – встреча с Джерри, встреча с Геймом, тот жаркий послеобеденный час в Мар-дель-Плата… Или только для того, чтобы она правильнее поняла и оценила человека, которому еще три года назад было суждено стать ее мужем?

Что ж, возможно. Возможно, ее счастье было бы ярче, выйди она замуж тогда, в пятьдесят третьем, неопытной и ничего не знающей девочкой. Но яркость – это еще не главное в жизни, далеко не главное…

Сейчас, конечно, уже не будет и той остроты чувства, того неповторимого и единственного в жизни, что бывает только один-единственный, самый первый раз – когда сливаются воедино и страх, и любопытство, и восторг открытия, и предчувствие неизведанного. Но взамен у нее есть нечто большее – вера в человека, с которым она пойдет по жизни.

Сейчас он для нее не прекрасный незнакомец, не рожденный мечтою сказочный принц. Он просто человек. Просто друг – настоящий, верный, на всю жизнь, «for better and for worse, till death do us part»…[119]

Без десяти пять – все равно в это время никто уже не придет – Беатрис начинает собираться. Она запирает комнату, отдает ключ уборщице, спускается вниз.