Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

Встав, он прошелся по комнате и недовольно поморщился. Какая глупая вещь – тяжелая, угловатая, на каждом шагу бьет по ноге. Но ничего не поделаешь, mon vieux[116]. Выпив залпом еще стакан вина, он раскрыл на титульном листе коричневый томик Фукидида. Издательство «Атенео», Буэнос-Айрес, серия «Незабываемые классики». Незабываемые? Гейм усмехнулся, бросил книгу и ударом ноги загнал ее под кровать.

Вернулся Бруно с термосом, торопливо напялил куртку, стал хлопать себя по карманам.

– Ну, ты готов? Скорее, нас ждут…

Большой черный лимузин, забрызганный грязью, стоял за углом гостиницы. Гейм и Бруно подали свои рюкзаки в заднее отделение, где уже молча сидели трое.

– Словом, я свое дело сделал, – сказал четвертый, выйдя из-за машины, – с вами мы квиты. Кто поведет дальше?

– Я, – отозвался Бруно.

– Дорогу знаешь?

– Как свои пять пальцев.

– А-а… Ну ладно. Так я тогда пошел. Счастливо, парни…

– Итак, кости брошены, – усмехнулся Ян, устраиваясь рядом с севшим за руль Бруно Иеначеком. – Alea jacta est, как сказал старик Цезарь на берегу Рубикона. Вперед, крестоносцы!

Было холодно, он поднял воротник и поплотнее натянул на лоб берет. Взревел мотор, машина тяжело тронулась с места и выехала за угол, разбрызгивая лужи. Перед будкой Бруно затормозил. Часовой бегло просмотрел поданные ему документы и, возвращая их, буркнул что-то невнятное. Забрызганный грязью лимузин канул в ночь.

Тридцатого октября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года иммигрант Фрэнклин Хартфилд, гражданин Соединенных Штатов Америки, двадцати девяти лет от роду, с высшим образованием, холостой, не имеющий заразных заболеваний и особых примет, вышел из ворот порта Буэнос-Айрес и медленно побрел через площадь. На левой руке он нес плащ, а в правой – старый кожаный чемодан с полустертым именем капитана Хартфилда на крышке. Чемодан был довольно тяжел, следовало бы взять такси, но Фрэнк не сообразил обменять деньги на пароходе, и в кармане у него не было ни одного аргентинского песо. Кроме того, он не знал бы, какой адрес назвать шоферу.

В общей каюте третьего класса с ним помещался один парень, не в первый раз ехавший в Аргентину; он объяснил Фрэнку, что рядом с Портом – название улицы было у Фрэнка записано – есть много недорогих мест, где можно остановиться на несколько дней. Собственно, это не отели и не пансионы, а так, что-то вроде матросских бординг-хаузов, иногда по нескольку человек в одной комнате. Обычно там чисто и не воруют, а главное – гораздо дешевле, чем в отеле. А потом, уже получив документы, можно искать комнату, но лучше уже не здесь, в центре, а где-нибудь в хорошем пригороде.

Дойдя до широкого проспекта, уходящего влево от площади, Фрэнк остановился на углу и опустил на землю чемодан. Достав записную книжку, он посмотрел название улицы и остановил прохожего.

– Пор фавор[117], – сказал он, сильно надеясь на то, что самоучитель, по которому он занимался последние два месяца, хоть чему-то его научил. – Калье Реконкиста?..

Прохожий закивал с готовностью.

– Вон туда, – сказал он, указывая рукой вдоль проспекта и направо. – Совсем близко, понимаете? Сто – двести метров!

Фрэнк поблагодарил, поднял чемодан и пошел дальше. Больших затруднений с испанским у него, очевидно, не будет. Конечно, чтобы работать – это дело другое.

Вывеску «Комнаты для приезжих» он увидел скоро, но свободных мест не было. Во втором доме, в этом же квартале, ему повезло больше. Правда, комната оказалась очень неважной: полутемная, она освещалась только через стеклянную дверь на длинный балкон, идущий вдоль всего третьего этажа и служивший, по-видимому, чем-то вроде внешнего коридора. Туалет, как объяснила ему хозяйка, находился в конце балкона, разумеется общий; ванной не было вообще, для пользования телефоном нужно спускаться вниз.

Фрэнк повесил на спинку стула пиджак, ослабил узел галстука и лег на кровать. Он чувствовал себя очень угнетенным. Впрочем, возможно, это была просто усталость – день был неприятно жаркий, какой-то душный, липкий.

– Ну что ж… – сказал он вслух. – Валяйте, сэр Галахад, начинайте новую жизнь…

Он лежал, закинув левую руку под затылок, и курил сигарету за сигаретой. По балкону, мимо его двери, все время ходили люди, внизу во дворе гомонили играющие дети. В порту низко и мрачно взвыла хриплая пароходная сирена. Фрэнк вспомнил день отплытия из Нью-Йорка, увидел тающие в тумане небоскребы – и стиснул зубы, чтобы не заплакать.

Он лежал, курил сигарету за сигаретой и думал, думал, думал. Пришло время подвести итоги тому, что он сделал. Там, дома, он этим не занимался. Сначала было мешающее трезво рассуждать чувство большой незаслуженной обиды, потом начались хлопоты с документами на выезд, то, другое… А теперь можно было лежать и думать.

Неужели правы были все те, кто говорил ему, что он поступает глупо и бесцельно? Неужели правы были домашние, совершенно не понявшие и не одобрившие его поступка? Нужно ли было все это, добился ли он этим чего-нибудь?

А чего, собственно, он думал добиться? Раскаянья в душе Альтвангера? Капитуляции «Консолидэйтед эйркрафт»? Изменения внешней политики Соединенных Штатов?

Глупости, идиотом он все-таки никогда не был. Ему нужно было только одно – право чувствовать себя человеком. Человеком, а не пешкой. «Только» одно! А разве этого мало? Разве в наши дни этого мало?

Прошлым летом, когда он был во Франции, им показывали средневековый замок с подземными камерами, где «забывали» обреченных узников – на всю жизнь, до смерти. Сейчас с тобою никто такого не сделает, но разве в сегодняшнем мире меньше произвола? Когда, скажем, человек оказывается один на один против какой-нибудь «Консолидэйтед» – разве у него больше прав и возможностей защитить себя, чем у связанного серва, стоящего перед разгневанным бароном?

Сейчас возможностей действовать даже меньше. Сейчас он, например, не смог бы собрать шайку лихих приятелей и напасть на дом Флетчера, предав его огню и мечу, а самого мистера президента повесить на воротах.

Раньше все было проще и обнаженнее. Месть так месть, борьба так борьба. А сейчас человека не могут без суда и следствия посадить в каменный мешок, но он по рукам и ногам опутан липкой невидимой паутиной, которую даже и не определишь – из чего, собственно, она сплетена…

Немыслимо бороться с государством. Немыслимо бороться с банками. Немыслимо бороться с крупными компаниями, с прессой. То есть все это возможно, но возможно только для другого государства, другого банка, другой компании – такая борьба и не прекращается ни на минуту. И конечно, это же возможно для политических партий – в какой-то степени. Ну а если человек в партии не состоит? Если он один?

Фрэнк вспомнил Хемингуэя. «Старик и море» они с Роем прочитали еще прошлой осенью, после этой книги им и пришла мысль