Читать книгу - "У черты заката. Ступи за ограду - Юрий Григорьевич Слепухин"

Волосы Гудрун уже сгорели, когда он добрался до того места, где она лежала, – не вплотную, подойти ближе было нельзя, – и теперь горела одежда. Она всегда носила одно и то же – синюю форменную юбку БДМ[111] и серый, со споротыми знаками различия китель женской вспомогательной службы люфтваффе; юбка была ее собственной, а китель она получила через НСФ[112], как беженка и Bombenbeschadigte[113]. Он видел, как горела ткань этого кителя, рукав и около воротника, но все равно ничем не мог помочь. Даже если бы удалось подобраться ближе. Даже если бы Гудрун была еще жива в тот момент, что само по себе маловероятно, то едва ли был смысл продлевать ее страдания, обрекая на медленную и мучительную смерть в каком-нибудь переполненном госпитале…

Она лежит приблизительно вон там – около киоска с журналами, похожего на опрокинутую стеклянную пирамиду. Там был какой-то провал – торчащий огрызок стены с уцелевшей на нем красной головой дракона, рекламой автомобильного масла «Гаргойл», и под ним провал, глубиною метра в два; правда, вокруг громоздились обломки, так что определить было трудно, но провал явно был – какой-нибудь обрушившийся туннель или коммутационная камера, – в разбомбленных городах такие провалы на улицах встречаются довольно часто. Он хорошо помнит, что увидел ее сверху, лежащей на глубине около двух метров. Ну конечно, это был туннель – из него валил дым, вот почему он не сразу ее заметил…

Она, безусловно, там. Ноябрьская бомбежка была не последней, и еще не одна тонна битого кирпича легла поверх тех обломков. Да и кто стал бы беспокоиться в сорок четвертом году по поводу одного обугленного трупа? А потом, в апреле сорок пятого, по этой улице проползли бульдозеры «US Army», и их ножи сгребли обломки до уровня мостовой; то, что осталось ниже, никого не интересовало.

Светит солнце, порхающими мотыльками опускаются на асфальт желтые листья, молча и терпеливо ждут под асфальтом мертвые. Живые учатся, работают, занимаются любовью, надеются, а мертвые просто ждут.

Все для него оборачивается тленом и пустотой. Все, даже любовь. За каких-нибудь полгода мертвым воспоминанием стала и Беатриче Альварадо. А ведь тогда это было всерьез. Что может быть «всерьез» в наши дни? Все тлен, все пустота.

И нигде не думается о смерти так хорошо, как здесь. Отчасти потому, наверное, что со смертью – чьей-то индивидуальной и смертью вообще – связано большинство его здешних воспоминаний; недаром ему сегодня с самого утра думается о Гудрун – о той ничем не примечательной маленькой беженке, с которой был знаком всего неделю и чью фамилию даже не запомнил…

Но одними воспоминаниями этого не объяснишь. Может быть, виновата сама атмосфера этой страны. Слишком долго и слишком тотально властвовал здесь культ смерти, чтобы теперь исчезнуть без следа, уступив место официально сменившему его культу наживы. И эта лихорадочная активность, эта всеобщая страсть к обогащению – не диктуется ли она все той же мыслью о бренности, о непрочности, о том, что если не воспользуешься жизнью сегодня – завтра будет уже поздно…

– О чем задумались, коллега?

Веселый голос заставил Яна оглянуться – человек в спортивном костюме подошел к его столику.

– А, Хорват, – сказал он и, не вставая, протянул подошедшему руку. – Садитесь, я жду вас уже час. Как результаты?

– Все великолепно, – отозвался Хорват. – Чего бы это нам выпить?..

Он подозвал кельнера. Когда тот отошел, приняв заказ, Хорват достал из кармана вишневого цвета книжечку и хлопнул ею по столу перед Геймом:

– Получайте ваш паспорт, обогатившийся еще одной визой. Вылетаете в понедельник, двадцать второго. Иными словами, послезавтра. Ну, как оперативность?

Ян пожал плечами.

– Вы равнодушный человек, Гейм, – сказал Хорват, закуривая. – Это плохо. Для дела, понимаете?

– Сойдет, – отозвался Ян. – Мы летим вместе?

– Нет, я задержусь на несколько дней. Нужно еще кое-кого отправить, а потом присоединюсь к вам. Но вы-то хоть рады, черт возьми?

– Я просто прыгаю от радости. Послушайте, Хорват, вы давно в Германии?

– Давно. Правда, мне приходится разъезжать и по другим странам, но вообще я здесь с войны. А что?

– Какое у вас общее впечатление от всего, что вы здесь видите?

– Общее впечатление? – Хорват сделал неопределенную гримасу. – Ну что ж… страна крепкая, процветающая. С высоким жизненным стандартом.

Ян помолчал, оглядывая улицу рассеянно прищуренными глазами.

– Не знаю, – сказал он наконец. – «Процветающая» – да, «крепкая» – не уверен. Но самое интересное то… – он усмехнулся, – что мне здесь все время приходит на ум мертвецкая, наспех переоборудованная под танцевальный зал…

– Ну зачем же так мрачно? – сказал Хорват, поднося к губам рюмку. – Гейм, у вас болезненное восприятие окружающего, вам следовало бы побывать у психиатра. Мертвецкая, говорите?

– К сожалению. Причем мертвецкая, из которой даже не потрудились убрать трупы, а попросту рассовали их куда попало – за драпировки, под эстраду для музыкантов…

– Тьфу, черт! – Хорват поперхнулся. – Надо же додуматься, трупы под эстраду! Гейм, вы рехнетесь, я вам серьезно говорю, побывайте у психиатра.

– У вас нет чувства юмора, Хорват, и образное мышление вам недоступно. Хорошо, я попытаюсь объяснить. В Аргентине я знал одного испанца из «Голубой дивизии»…

– Подонки, – сказал Хорват. – Бросили фронт под Псковом. Так что этот испанец, простите?

Он рассказывал, что испанские легионеры перед отправкой в Россию подвергались обряду «обручения со смертью».

– Я уже не помню подробностей, что там с ними делали – служили заупокойную мессу и что-то в этом стиле. Но это не важно, я просто вспомнил это сейчас, глядя на все окружающее. Знаете, мне подумалось, что Германию обручили со смертью еще в тридцать третьем году, и от этого культа не так просто избавиться. Особенно если его служители живы, пользуются еще некоторым влиянием и вовсе не намерены менять профессию… как и profession de foi[114], если заглянуть поглубже. Все это можно было изменить в сорок пятом, но никто не захотел возиться с перестройкой дома, и вместо этого занялись драпировками. А теперь из-под них до сих пор тянет трупным запахом… Но боюсь, Хорват, вы этого все равно не поймете.

Хорват, слушавший его очень внимательно, покачал головой.

– Ах, Гейм, – сказал он добродушно, – какая у вас путаница в мозгах. Ну ладно! Выпьем лучше за успех дела. В него-то вы верите?

– Выпьем, Хорват. Кстати, кто едет вместе со мной?

– Бруно Иеначек – вы могли видеть его вчера во «Флориде», очень славный парень, – и еще один из Франкфурта. Ну, за успех!

Неделю спустя он вместе со «славным парнем» находился в номере маленькой деревенской гостиницы. Несмотря на поздний час, гостиница не спала – за стеной громко спорили, голоса доносились и из расположенного внизу общего зала, по коридору ходили, хлопая дверьми. За приоткрытым окном,