Читать книгу - "Маяк на улице Рамбла - Льюк Оливерас"

капитан-генерал объявил военное положение. Войска начали занимать улицы, а большинство людей – укрываться в своих жалких домах.

Все происходящее напомнило дону Рамону легендарную Великую французскую революцию, о которой он столько раз читал в книгах по истории, найденных в букинистических лавках на Рамбле, и его охватил страх. Он был миролюбивым человеком и хотел воспитать в своих детях доброту и уважение к ближним, а вооруженный конфликт представлял собой полную противоположность его идеалам.

На следующее утро после забастовки он мог наблюдать с ближайшей к Рамбле Каналетас крыше, как большая толпа демонстрантов, состоявшая в основном из женщин и детей, прошла по главному бульвару Барселоны, скандируя революционные лозунги и фразу «Да здравствует армия». Так они намеревались вызвать у солдат сочувствие к гражданским, но вскоре толпа была жестко разогнана полицейскими. Стало очевидно, что забастовка вышла из-под контроля с обеих сторон и народный гнев начал перерастать в полномасштабный социальный бунт.

Опасаясь, что царящая на улицах ненависть, охватит и простых людей, семья Рос Адель решила окончательно запереться дома. Время текло медленно, как во сне; напряжение и страх сгустились настолько, что их можно было разрезать острым ножом. Погруженный в свой мир, Льюисет с головой ушел в рисование сотен набросков киоска, который он так любил, и Лауры, наследницы семьи Понс, на которой мальчик был твердо намерен когда-нибудь жениться. Он не хотел озвучивать свои желания вслух, надеясь избежать назойливых расспросов со стороны матери и сестры, но у него, по крайней мере, была возможность сохранить образ девочки благодаря рисункам. Возможно, они были не так уж и хороши, но он чувствовал, что способен разглядеть черты лица любимой в простом наброске углем.

За теми четырьмя стенами почти не было известно ничего о том, что творится снаружи, и отсутствие информации лишь подпитывало страхи отца и матери. Дон Рамон смог уговорить Одноглазого раздобыть для него пару экземпляров какой-нибудь иностранной прессы во «Французском книжном» на Рамбле, но очереди были такой немыслимой длины, что преступнику так и не удалось ничего взять, потому что вскоре на него стали поглядывать искоса. Его репутация ему предшествовала: несмотря на всеобщую панику, осуждение ближнего продолжало оставаться общенациональной дурной привычкой.

На третий день затворничества дон Рамон взял дело в свои руки и отважился выйти на улицу, чтобы дойти до бакалейной лавки Жозепа – единственного торговца, у которого хватило смелости открыться в неурочный час, чтобы обеспечить соседей продовольствием. Глава семьи Рос почти тайком раздобыл муку, яйца, молоко, немного овощей и бекона – так они смогли бы продержаться до открытия магазинов. Однако до этого момента нужно было ждать еще неделю.

В попытке скоротать часы ожидания, некоторые соседи стали задерживаться на крышах дольше обычного, чтобы поделиться информацией и поддержать друг друга. Все жили в страхе перед тем, что может произойти, и товарищеские отношения служили напоминанием о том, что человечность еще жива. В особо напряженные моменты тепло другого человека способно помочь справиться с тревогой, и та группа барселонцев знала об этом, как никто другой.

По словам горожан, бунт принимал отчетливый антиклерикальный характер. Большинство протестующих выступили против Церкви, которая продолжала воздавать почести богачам и была беспощадна к тем, кто не имел средств к существованию.

Вполне закономерно, что, будучи в тревожном состоянии из-за сложившейся неопределенности, никто и не подумал о том, чтобы выйти на работу в дни забастовки; лавки придерживались тактики молчания и отказывались поднимать свои ставни. Транспорт, пресса, телефонная и телеграфная связь перестали существовать, и Барселона оказалась отрезана от остального мира.

На стратегических пунктах по всему Сьюдад-Кондаль рабочие, воспринявшие это дело как личное, принялись выдирать булыжники из мостовой, опрокидывать трамваи, словно те были сказочными гигантами, и сваливать в кучу мебель и основания кроватей, обнаружив в себе невиданный талант к строительству. Они воздвигали прочные баррикады, чтобы преградить путь солдатам и не дать им возможность занять улицы. Началась партизанская война.

Жители, набившиеся на крыши, как сельди в бочке, к своему изумлению, узнали, что в столице Испании восстание из-за призыва в Риф представили как сепаратистский мятеж. То есть власти вновь пустили в ход свою излюбленную ложь, чтобы оправдать военную агрессию и создать каталонцам дурную репутацию на всю страну. Привычные недоразумения проистекали из откровенной манипуляции: да, жители Барселоны не хотели отправляться на войну, но при этом не питали никакой неприязни по отношению к жителям остальной части полуострова. Дело было не в идеологии, а в принципах и неприятии неоправданного вооруженного конфликта, который к местным жителям не имел никакого отношения. И поскольку кому-то нужно было отвечать за чужие грехи, весь народный гнев обратился на церкви, монастыри и другие религиозные институты – их грабили и сжигали.

В последние дни городского конфликта было разрушено множество церковных зданий, разграблена их казна, и у бастующих даже хватило наглости выкопать останки усопших прихожан, чтобы выставить их напоказ на фоне руин того, что они сами сровняли с землей. Картина была чудовищной, мрачной и невыносимой, будто некий вирус овладел коллективным разумом и полностью стер саму память о необходимости добра и взаимопомощи между соседями.

Дон Рамон, с высоты своего привилегированного положения, не переставая думал о том, насколько абсурдным бывает человек и до каких крайностей он способен дойти. Несогласие с военным конфликтом не оправдывало кощунства – выноса на всеобщее обозрение останков мужчин и женщин, которые должны были покоиться с миром. Их грехи уже давно были искуплены временем. Наблюдая за всем этим варварством, он понял, что за пределами Рамблы город представлял собой незнакомый мир, населенный людьми всех мастей. Лишь в своем родном квартале он мог защитить тех, кого любил.

На тридцатый день той бесконечной недели революционный пыл начал угасать, и многие, измученные столь бесплодным напряжением, стали покидать баррикады. Рамон Рос, как и многие его соседи, вернулся на улицу, чтобы найти пропитание для своей отчаявшейся семьи. В те времена, когда холодильник оставался лишь несбыточной мечтой, продукты даже при самых благоприятных условиях хранились не больше пары дней. В ночь «освобождения» города на улицах вновь зажглись фонари, и ощущение скорого конца конфликта наполнило надеждой сердца людей.

На следующий день солдаты принялись разбирать бесконечные баррикады, которые все еще перекрывали главные артерии города. Наконец капитан-генерал обнародовал указ, призывающий население возвращаться к нормальной жизни.

В воскресенье, 1 августа, все газеты вышли с одной-единственной статьей, подводящей итоги народного восстания, под заголовком «События в Барселоне».

За утренним кофе дон Рамон зачитал супруге официальную статистику: «Погибло более ста мирных жителей и трое священников, ранено сто двадцать четыре полицейских и солдата. Число раненых среди