Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

кнутом указал ей в сани, где сидели Милянка и Паланка, девчонки лет десяти и двенадцати.

Агнея села на солому между девчонками, дед хлестнул клячу вожжами, и сани поползли по улице села под завывания парней:

– Костригу собирать, Костригу собирать!

У парней в руках были трещотки или просто палки, чтобы стучать об тыны. Агнея тяжко вздохнула и вместе с девчонками заголосила:

– Костригу собирать, Костригу собирать!

Из каждого двора им выносили по клочку соломы. Начиналось главное действо предстоящих дней перед Великим постом. Кострига – дух урожая прошлого лета, чей срок в эти дни закончился. Прежде чем встречать налетие, нужно распрощаться с прежним, проводить его и освободить место. Старый хлеб уже почти иссяк, нужно очистить нивы и стол для приема нового – а это новое каким-то еще будет? Пошлет бог добрый урожай и изобилие или голодный год и мор? От невозможности предугадать новое при истощении старого захватывало дух, оттого это действо и пронизано лихорадочным, заклинающим весельем, под которым кроется, как вода под тонким слоем льда, смертный ужас. Вся сила духа человеческого, вся помощь дедов нужна, чтобы плясать и смеяться, отгоняя смерть, что смотрит в глаза из-за межи наступающего лета.

«Собирать Костригу» в Милове всегда брался дед Еникей, а провожали его сельские сироты: чтобы бог пожалел беззащитных и послал урожай получше, на их долю тоже. Еще год назад Агнея в этот день выносила из хлева пук соломы и бросала в сани, где рядом с Еникеем сидели Нюрица, ее сестры Милянка и еще одна, совсем маленькая, при чьих родах и умерла их мать. Осенью самая маленькая умерла – никто ее и по имени не запомнил, потом Нюрица вышла замуж в деревню Родимовку. Зато появились новые сироты, после мора многочисленные – к ним присоединилась Агнея. Она была самой старшей и чувствовала себя неловко среди ребятни. Скорее бы уж замуж, подумала она и с невольной теплотой мельком вспомнила белобрысого Ивашку. В бабах лучше, чем в сиротах. Вот только Минаида…

Под крики «Костригу собирать, Костригу собирать!» сани ползли по улицам села. Агнея, недавним горем наученная, начала голосить:

Желанный ты наш батюшка, Костригушка!

Что ж ты вздумал?

Что ж ты взгадал?

С кем же ты думушку думал?

На кого ж ты нас, горьких, бросил?

На кого ж ты нас кинул?

Таких сирот горьких?

Таких сирот несчастных?

Причитание по Костриге привело на память недавние причитания по отцу и заново прояснило, почему для сборов Костриги зовут сирот – Агнея ощущала, как ее голос достигает того света, в который она совсем недавно вглядывалась.

Кто нами будет печалиться?

Такими горькими сиротами?

Мы без батюшки, Костригушки,

Родного, желанного,

Находимся голодные, холодные,

Разутые, раздетые…

Девчонки подпевали ей, подростки подвывали – иные и впрямь были худо одеты, и в голосах их тот свет слышал неподдельную тоску. Ушло старое лето с его хлебом, оставляя род людской в голодном сиротстве – если не сжалится над ними новое лето не пошлет хлеба на поля. Из дворов им выносили солому – Костригу, остатки прежнего урожая, нужно собрать всего, то есть от всех хозяйств. В большой ларь на санях люди кидали прощальные подношения: куски хлеба, блины, печеные яйца, пироги, рыбу – что попало. Оттуда дед Еникей справедливо наделял свое сиротское воинство, чтобы хватило сил до конца дела. Торопливо жуя холодные блины и подсохшие горбушки, сироты голосили наперебой:

Кормилец ты наш Костригушка!

Кому ж ты нас приказывал?

Кому ж мы без тебя нужны будем?

Нам без родимого Костригушки

Нигде места не будет.

Где мы ни ляжем, где ни сядем,

Все не к стороне, все не у места!

Гора соломы в санях росла, уже девчонками пришлось сойти и плестись следом. Агнея и Павлок, старший из парней, связали неряшливый сноп, на него надели шапку с Еникеевой головы, и теперь в санях перед ларем с угощением сидели как бы два старика. Вот доехали до церкви в конце села, на площади перед ней Костригу ждала толпа. Вперед вышла одна из самых старых женщин – это и была Минаида, бабка Агнеиного жениха. Она пережила всю свою рощу17, была перекошена на правый бок и припадала на правую ногу, однако была довольно подвижна, а блеклые глаза с сухого морщинистого личика смотрели остро.

Дед Еникей остановил сани, Минаида подошла к ним, опустилась на колени, вцепилась в обод саней и завела пронзительным голосом:

Родимый ты наш батюшка, Костригушка!

Кличем мы тебя – не докличемся!

Будим мы тебя – не добудимся!

Встань, проснись,

Вскрой свои очи ясные!

Распечатай уста кровавые!

Промолви ласково словечко!

Побудь с нами, сиротами твоими горькими

Еще хоть единый денечек!

Голос ее с первых слов выдал искусную и опытную плачею: острым клинком он прорубал щель на тот свет, куда и текли холодным потоком ее жалостливые речи. Живых от этих воплей пробирал озноб.

Дед Еникей, стоя в санях на коленях, спрятался за снопом и отвечал не своим, низким голосом:

– Не могу я с тобой остаться, женка моя, детишки мои! Пора мне собираться в путь-дороженьку дальнюю! Не откроются уж мои очи ясные! Не распечатаются уста кровавые! Хорошо я пожил с вами, да вышел мой срок, ничего не поделаешь. Да и ты мне не надобна, старуха! – гаркнул Еникей на Минаиду, которая за много лет совместной работы при покойных изрядно ему надоела. – Какой от тебя толк, кочерга ты старая! Я вот помолодею и женку себе новую найду, помоложе да покрасивее! Вот такую хоть!

Он кивнул на Агнею – та оказалась из девушек к нему ближе всех.

– Вот женка будет так женка – и бела, и румяна, и пышна, и красна! А ты что – рожа у тебя, как яблоко сгнившее, один зубок на весь роток.

Народ хохотал: брань эта велась от лица Костриги с его женой, но многим приятно было, что бранят надменную и настырную Минаиду.

Старуха поднялась с колен и погрозила Еникею кулаком:

– Ну так и проваливай, чучело ты старое! Нету от тебя никакого больше толка, так и тебя самого нам не надобно! И женку свою новую с собой забирай, чтоб тебе в Навях с нею тешиться! – Она остро глянула на Агнею, словно толкнула чем-то холодным. – Только смотри – вздумаешь тряхнуть стариной, а старина-то и отвалится!

Агнея покраснела и отвернулась, а народ разразился хохотом.