Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Не знаю. – Ермолай понурился и отвел глаза. – Могу жить как жил… только тоска одному… ибо я одинок и угнетен, скорби сердца моего умножились. Можно, я… – Ермолай застенчиво взглянул на Агнею исподлобья, – к тебе приходить буду… иной раз?

– В полонь?

– Лучше в полонь. Это время самое тоскливое.

– Ахти мнеченько…

Агнея заколебалась. Ее пробирала дрожь от его близости, но это был не страх. Ермолай как будто дышал некой силой, рядом с которой человеку было неуютно, тревожно. Она – девка молодая, ей о чести надо радеть. За Ивашку Трофимова вон сватают. Прознают, что к ней оборотень таскается – прощай, свадьба. Как бы саму тогда из села не прогнали. Ступай, скажут, в лес к милому своему, с ним там живи…

Милому! Агнея усмехнулась про себя, как будто ей кто-то такое говорил, а не сама только что придумала. Но Ермолай-то уж всяко помилее Ивашки Трофимова – невольно подумалось ей, и сама Агнея удивилась, что сравнила их. Был бы Ермолай простым парнем, так всякая сказала бы, что собой недурен. Сама себе дивясь, Агнея взглянула на Ермолая по-новому, как на парня, а не чудо из леса. Но от таких мыслей пробирала дрожь. Ермолай был настолько… другим, что эта непохожесть мешала понять, хорош ли он собой. Звериные глаза, внимательные и притом немые, настороженное, диковатое выражение. Осторожные движения. Каждая черта в нем обличает чуждость. Его человеческий облик – обман. Внутри, под личиной парня – зверь. В нем есть разум, он владеет речью и даже умеет себя вести – для того, кто от рождения знавал только двух человек, и то мужчин. Двух!

– Ты красивая, – вдруг сказал Ермолай, и Агнея вздрогнула: он услышал ее мысли? – Ты исполнила сердце мое веселием. Как если лежишь в траве летом, вокруг березы, зеленые листья шумят, травой и земляникой пахнет. Птицы щебечут. Ты как голубица, которой крылья покрыты серебром, а перья чистым золотом.

– Ахти мнеченько! – Агнея смущенно засмеялась: никто еще не воздавал ей похвал в таких прекрасных словах, как этот волк из леса. – Почему ты так странно говоришь? Будто отца Памфила в церкви слушаю!

– Я не странно говорю. Так люди говорят. Меня старец так учил.

Старец учил своего выкормыша Писанию, и тот привык думать, что это и есть язык людей. Ну а где ему было услышать другой? Эта дикость повадок и язык церковного чтеца составляли смесь нелепую и трогательную, Агнее хотелось смеяться, но она лучше до крови прикусила бы язык, чем обидела Ермолая насмешкой. Да, он самое странное существо, какое она встречала, но искренности и прямоты у него было не отнять. Он не виноват, что его учил разговаривать инок-отшельник, что вместо сказок про курочку Рябу ему твердили псалмы, которые удерживали человеческую душу в волчьем теле. Он старается говорить с ней самым лучшим языком, который считает настоящим человеческим.

– Ты до того девок-то видел? – робко спросила Агнея.

Сообразила: да ведь она ему кажется существом еще более странным, чем он ей: женщин он до того видел только издали. В Писании о них немало сказано, но Агнея, статочно, первая, с которой он завязал беседу. Потому и боится ее больше, чем она его, смотрит, как на жар-птицу.

– Видел, много раз. – Ермолай ответил так, как если бы она спросила, видел ли он медведей. – Но только издали. Мне старец близко к ним подходит не велел. Не знаю почему. Они опасные? Я его спрашивал, он не говорит. Мои волчьи сестры были не опасные, мы с ними хорошо играли, было весело. Разве у людей не так? Ведь сказано: «И сотворил бог человека по образу своему… мужчину и женщину сотворил их»14. Коли бог сотворил, чего же в них дурного? С ними нельзя играть?

Ермолай вопросительно посмотрел на Агнею, надеясь, что она раскроет ему эту тайну.

Агнея разволновалась. Она догадалась, почему старец запрещал Ермолаю приближаться к девкам, но смутилась и растерялась, не решаясь браться за такое объяснение. Волки из одного выводка играют по-братски, а пару ищут среди чужих. У людей же «игры» взрослых парней и девок ведут к тому, что называется блудом и грехом. Как она, скромная честная девка, станет говорить о таких делах с парнем, привыкшим к волчьим обычаям?

– Он… думал… боялся, что ты… напугаешь их, – выдавила она, отведя глаза.

– Тебя же я не напугал. Я чую: ты меня боишься, но не слишком. Если начинаешь думать, то боишься, а если не думаешь – то нет.

– Ахти мнеченько… – Агнея прижала руку к сердцу, изумленная таким точным определением, до которого сама не додумалась. – Я о тебе знала. От отца. А другая девка увидит в лесу такого, как ты, со страху дух вон.

За лешего примет, уж это к гадалке не ходи…

Повисло молчание, и Агнее оно показалось тягостным. Ермолай затруднялся рассказать о своих чувствах, но тем не менее как-то рассказывал о них – молча. В мыслях Агнеи сама собой возникла избушка в лесу, где она никогда не бывала, немудреное хозяйство, ведущееся двумя парами мужских рук, – а теперь одной. Бескрайний лес, полный звуков, запахов, движения живых существ, и в то же время одиночество того, кто привык разговаривать человеческим языком. Могилку над озером, где лежало остывшее тело того, с кем Ермолай привык разговаривать и до сих пор сохранял эту связь, только уже безмолвную. Ермолай не был чужим в лесу, напротив, считал себя его неотделимой частью. Но была в нем и другая часть, не лесная. И эта часть привела его сюда, к дочери Ильяна, единственной, с кем Ермолай был знаком в человеческом мире. Он и хотел бы вернуться в лес и никому не давать о себе знать, но не мог выбросить из себя эту часть, нуждавшуюся в других людях. Не зря старец ему лет пятнадцать Писание читал – душу закрепил в этом теле, легко меняющем шкуры, прочно.

Агнея и жалела Ермолая, и терялась, не зная, что ему посоветовать. Старец хотел, чтобы его выкормыш жил с людьми и не потерял душу. Но как ему прибиться к людям, где он всем чужой? И где его примут, если узнают, что он – оборотень? Старец Еразм поистине был святым,