Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Помер, так туда и дорога!

– Вези его прочь, дед, нам не надобен!

Дед хлестнул кобылу и поехал через раздавшуюся толпу дальше, за село, в поля. Вся толпа шла за ним: гудели рожки, гремели трещотки и коровьи колокольца. Костригу осыпали бранью и насмешками. Так приехали на поле, засеянное озимой рожью. Под крики и хохот парни и молодые мужики выволокли сноп из саней и посадили на кладку дров: ее с утра приготовили и подмазали смолой.

– Прощай, Костригушка! – кричали женщины.

– Не увидим мы больше твоего следочка!

– Не услышим твоего голосочка!

– Нигде ты с нами не шатнешься!

– Нигде не метнешься!

– Запали твои стежечки белыми снегами!

– Заросли твои дороженьки высокими сугробами!

Из саней выбрали всю солому до последнего стебелька; староста Милова, дядька Ивень, выбил огонь, запалил пучок соломы и поджег Костригу. Тот не хотел было уходить – разгорался неохотно, отчаянно дымил, расстилая по полю слои серого тумана, плотного, как небеленое полотно. Но постепенно сдался: сквозь подсохшую солому проклюнулись огненные змейки, разбежались по всему снопу и вскоре слились, одев его в широкое пламенное платье.

Народ кричал в исступлении: наконец-то отжившее лето уходит. Конец всему старому – будь оно хорошо или плохо, а его пора миновала. Дед Еникей разорвал на себе дрянную рубаху и бросил в огонь; то же стали делать и все прочие. Под старыми драными одежками показались новые, нарядные. Бросила и Агнея ту рубаху в заплатках, что натянула поверх кожуха. На душе впервые за всю эту зиму стало легко и радостно. Вот бы все прошлое горе сбросить – пусть горит и никогда не возвращается!

Под треск огня люди принялись кататься по снегу вокруг костра – кто в одиночку, кто парами, своим живым теплом растапливая зиму и разогревая землю-матушку для пробуждения. Кто-то вдруг обхватил Агнею и повалил; она завопила, кое-как обернулась и обнаружила, что ее держит в объятиях Ивашка. Она давно уже его приметила в толпе – еще пока Еникей перед церковью ругался с Минаидой. Здесь была вся их семья: Трофим, его старшие сыновья с женами, три дочери. Мельком Агнея видела, как Трофим что-то внушает сыну, поглядывая на нее, и тот кивает. Теперь же он, улыбаясь до ушей, стал валять ее по снегу среди других пар – женатых или только желающих пожениться. Вопили девки и молодухи, кричала и Агнея, отворачивая лицо от Ивашки, а тот все пытался под шумок ее поцеловать. Но целоваться с ним Агнея вовсе не хотела; при первой же возможности вырвалась и отбежала прочь, отряхиваясь.

– Вот же ты дурак! – в сердцах крикнула она Ивашке, не надеясь, что он ее расслышит в общем шуме и треске костра. – Весь кожух мне извозил!

Люди хохотали, замечая их борьбу, одни подбадривали Ивашку, другие Агнею: мол, рано ясный сокол хочет уточку заклевать, еще ее не пропили. Сиротская «печальная сряда»18 Агнеи почти вся, кроме поневы, была белой, с тонкой черной оторочкой, и теперь на ней появились черные следы от сажи, рассыпанной по снегу.

– Тьфу! Шел бы ты за Костригой вслед! – бормотала Агнея, стараясь отчистить грязь.

Но Ивашка не смутился, а так же радостно ей улыбался, довольный, что при всем народе заявил права на эту невесту.

Агнея и сама знала: так положено, вокруг Костригиного погребального костра всегда валяются. А Келерина, уж верно, передала Трофиму, что невеста не прочь и сватовство не сорвется, вот Ивашка и расхрабрился. На посиделках прошлых лет Агнея находила Трофимова Ивашку робким и скучным, но его новая удаль ее не радовала. Было в ней что-то неуместное, нежеланное… и дело не в замаранном подоле.

Вот уже три дня, с родительских сороковин, чем бы Агнея ни занималась, из ума у нее не шел Ермолай. Она жалела, что как-то нехорошо они расстались: он ушел, не попрощавшись. Не то рассердился на нее, не то счел, что она его гонит. Да и то диво, что они хоть какую беседу сумели завязать. Ермолай молчалив не от робости: в глазах его, в каждом движении сказывалась храбрость и готовность действовать. Старец Еразм учил его молиться богу, но не учил обращаться с людьми, а о девках и думать не велел. Боялся, что кипение молодой крови толкнет выкормыша на блуд по звериному обычаю. Вот он при виде девки и оледенел: неведомая ему сила влечет к ней, непривычность отталкивает. И, хотя Агнея была девушкой благоразумной, его угаданное влечение радовало ее куда больше, чем пугало.

Придет ли он еще? Хотя бы в новое полнолуние? Или предпочтет забиться в свою лесную нору… перекинуться и бегать волком? С волками он жить умеет. Но тогда случится именно то, чего боялся, умирая, старец Еразм. На звериных тропах Ермолай выронит свою человеческую душу, образ божий забудет. Старца уже нет, и Ильяна нет. Теперь она, Агнея – единственная, кто связывает Ермолая с человеческим миром. Никто не поручал ей заботу о его душе, но она чувствовала, что не может от этой заботы отмахнуться. Только бы он еще когда-нибудь пришел!

Костер догорел, Кострига обратился в груду пепла, заваленную обгорелыми рубахами, портами, поршнями и даже кожухами. Народ плясал вокруг костра, потом, едва остыло, стали брать пепел и головешки и разбрасывать по полю. Разбросав, всей толпой перешли через кострище и отправились назад в село. Хлебное поле приняло пепел старого урожая – путь для нового очищен.

Исполнив свои сиротские обязанности, Агнея шла среди других девок, они пели «Я посею белый лен». В толпе парней мелькал Ивашка, улыбался всякий раз, как ловил взгляд Агнеи. Где ж ему было знать, что блеск ее глаз вызван мыслями вовсе не о нем, а о странном молчаливом парне, приходящем из теней ночного леса?

***

В ранних сумерках на высоком берегу Оки замелькали огни. Действо переходило на вторую половину – проводив старое лето, будили новое. На горку волокли дрова, старые смоляные и дегтярные бочки, ломаные сани и прочую горючую рухлядь – чем выше костры, тем скорее пробудится солнце, сильнее разогреет землю-матушку. Вокруг костров кучковался народ. Завтра смотрины молодых: пары, что повенчались за минувший год, сперва будут гулять у церкви, потом пойдут или поедут в гости к родителям молодой жены, будут парами кататься с гор. А сегодня бабы и девки начали кататься в одиночку. Да не на санях. Каждая приволокла свою прялку – сделанную из