Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– И Евангелие, и Апостол, из старого своего Спасского монастыря принес. Псалтири нет, но он ее всю на память знает, да и я затвердил. Не все, но многое.

– Псалтирь… на память… И Евангелие… – Агнея вздохнула. У нее не укладывалось в голове, что можно знать наизусть Писание, но путать пироги с рогами. – Сам-то хлеб ты знаешь?

Ермолай несколько смутился, глянул мимо нее на стол:

– Да. Вон он. Половина ковриги. Правильно?

– Старец пек хлеб?

– Редко. Лепешки только. У нас мука из камыша да рогоза, чтобы из нее печь, деревенской муки надобно добавить. Дядька Ильян иной раз хлеб приносил. Тот вкуснее был.

– Да уж конечно!

Агнея сглотнула. Тянуло смеяться и плакать над этим существом, что помнило Писание не хуже отца Памфила, но куда лучше знало речения о хлебе, чем сам хлеб.

– А про пироги там, стало быть, нету? В Писании. Зато вот они есть. – Агнея снова сунула Ермолаю миску. – Ты отца знал, тебе тоже надо его помянуть.

– Поминают не так. – Ермолай взглянул на нее поверх миски. – Поминать надо так: со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная. Во блаженом успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу твоему Ильяну и сотвори ему вечную память…

Дочитав, Ермолай нашел глазами икону Параскевы на дальней стене и перекрестился так ловко, как не всякий житель Милова сумел бы.

– Старец мой каждую субботу молился за упокой и меня еще когда научил, – ответил он, поймав изумленный взгляд Агнеи. – Я еще щенком был. Вот так надо поминать. Хочешь, тебя научу.

– Молитвой поминать – это хорошо, но и пирогами тоже поминают. Ты молитвой батюшку помянул, теперь пирогом помяни – будет ладно.

– Верно, что так надо? – Ермолай взглянул на нее с сомнением. – Ты уверена?

– Уверена. Вот те крест.

Ермолай осторожно взял один пирог, осмотрел со всех сторон, обнюхал. Куснул с краешку, пожевал, потом откусил уже смелее.

– Вкусно. Это там что внутри? Вроде птица какая?

– Курица. Там еще рыбные есть, и капустные.

– Ку… что пусто? Внутри пусто?

– Капустные. Ты разве туговат на ухо? Молодой ведь еще.

– Я хорошо слышу. Но что это – ку-пуста? Почему она пуста?

– Ты смеешься? Это капуста, на огороде растет! Щи из нее варят.

– Старец мой щи варил из крапивы, сныти, хвоща, лопуха, лебеды. Заболонь варил березовую и сосновую. Купусты не видел я в лесу.

– Так вы одним лесным зельем питались?

– Рыбой еще. Коза есть, молоко, сыр делали.

– Ты ешь, – спохватилась Агнея. – Капуста – это вроде лопуха, только слаще. У меня еще блины есть. И кисель овсяный.

Распробовал пироги, Ермолай согласился пройти в избу и сесть к столу. Перед этим чинно перекрестился на икону – видно, старец строго следил, чтобы оборотень рос в благочестии, раз уж самую суть свою изменить не может. Агнея, девушка хозяйственная, увлеклась было рассказом о людской еде, но опомнилась:

– Ахти мнеченько, ты сказал... старец умер?

– Да. Вчера был девятый день.

– Отчего же? Тоже лихорадки унесли?

– Про лихорадок он ничего не говорил. Сказал, мол, призывает господь. А мне велел жить честно, бога не забывать, людям зла не чинить. Велел Ильяна слушаться. Я ему говорил, что ты мне сказал, да он видать забыл. Я его похоронил… под елью, где он сидеть любил, на озеро глядя. И теперь вот… скорбь в сердце моем день и ночь.

Ермолай смешался и опустил руку с недоеденным пирогом.

– И чего же ты хочешь? – тревожно спросила Агнея.

В ее воображении старец Еразм и ее собственный отец держали в узде этого парня-волка, говорящего, как пономарь в церкви, а теперь узда растаяла, и он остался на полной воле. Все равно что река без берегов. Она не могла понять, как к нему относиться. Повадки его были осторожными и немного скованными от непривычной обстановки, но речь, живая и бойкая, делала его похожим на простого парня. А взгляд… В его глазах светился ум, но это был ум звериный – он все слышит и примечает, но сам молчит. Агнею не отпускало ощущение незримой стены между ними – не от нехватки доброго чувства, а от разницы самой их природы. Это и пугало, и будоражило, и впервые за последние месяцы она ощутила свежее дуновение жизни. К ней пришло нечто новое, отвлекая от тоски по прошлому, и это тревожное, но живое веяние тянуло в будущее, оживляя все ее существо.

– Сам не знаю, – помолчав, печально ответил Ермолай. – Привык я с ним вдвоем. Одному тоскливо очень там. Утомлен я воздыханиями моими: каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою. Иссохло от печали око мое. Отец мой, братья… Их не видел давно. Видать, их в живых нет.

– Отец и братья? – изумилась Агнея. – Откуда они у тебя?

– Как – откуда? – Видно, им судьба была удивлять друг друга. – Только у праотца Адама не было родителей, а у всякого другого есть, человек он или зверь. И меня не из сучка вырезали. Ибо отец мой и мать оставили меня…

– В-волки? – Агнея раскрыла глаза, сообразив, о ком он говорит.

– Мой отец раньше был человеком, его в зверя превратили чарами. Он себе в лесу подругу нашел, щенки у них народились. Один был я. Но все волки как волки, а я в первый же день в человека перекинулся. Они и отнесли меня к старцу. Он сам мне рассказал. Он еще долго ко мне приходил, лет десять. Мы вместе с ним по лесу бегали, он меня ловле учил.

– Кто? – Агнея было подумала, что «рассказывал» относится к старцу, но, вообразив его бегающим по лесу наперегонки с юным оборотнем, она чуть не подавилась неуместным смехом.

– Да отец мой.

– Волк? Это вы… волками бегали?

– Само собой. Он раньше был человеком. Но я не хотел, а все равно оборачивался, а он хотел и не мог. Жаль, твоего отца мы тогда не знали. Может, он и ему бы помог, как мне.

– Мой отец слышал в Плечееве, что давным-давно была одна свадьба, откуда жених волком убежал и не