Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

прикорневой части древесного ствола, где он изгибается, переходя в корень. К концу зимы льняная кудель и шерстяная волна уже спрядены, прялки отработали свое и тоже на свой обычай прощались с белым светом до следующего Покрова. Каждая девка или баба садилась на свою прялку и мчалась на ней с высокого склона, с визгом уносясь далеко на лед Оки, – чем дальше улетишь, тем лучше будет лен будущего лета.

В этом месте берег Оки шел вниз широкими уступами – их называли Дедовы ступенцы. Рассказывали, что когда-то жили в округе братья-волоты, каждый ростом с высокую сосну, и тот, что жил на миловской стороне, вырубил в склоне берега ступени, чтобы ходить за водой. Того волота и звали – Мил, а братья его были Родим, Ненагляд да Желан, по чьим именам названы окрестные деревни и села. Были предания: мол, некий человек шел ночью мимо ступенцов, видел, как в горе открылись ворота широкие, а внутри огни горят, пир идет – волоты свадьбу справляют. Но только если кто на ту свадьбу зайдет, назад выйдет лет через сто – у волотов живут медленно. Еще говорили, что где-то в горе есть пещера, а в ней – вход на тот свет. Многие поколения миловских и родимовских мальчишек искали ту пещеру – днем и ночью, на утренней заре и вечерней, зимой на Святках и летом на Ивана Купалу, чтобы хоть одним глазком заглянуть на тот свет, да пока, сказывают, напрасно…

Когда Агнея подошла со своей прялкой, вся ее девичья роща уже была здесь. Девки, нарядные, с красными лентами в косах, сложив прялки в кучу на снегу, заводили первый в этом году хоровод и ждали только Агнею – без одной девки круг не полон. Замахали ей, она почти побежала, сколько позволяла громоздкая прялка. Уложила ее в общую кучу и встала в круг.

Ах как же мне, матушка,

Как же мне, родимая,

Белый ленок сеять?

Белый ленок сеять?

– запела старшая в роще, Улита.

Пышная и рослая, она была лучшей невестой в Милове: женихи считают за особую честь, если раздобудут невесту ростом выше себя. Улита хвасталась: уже двадцать раз отказывала сватам из своего села и из чужих, а те все не иссякали.

И все подхватили хором, кружась и притоптывая:

Вот так, вот сяк,

Вот и эдак, вот и так!

При дороге лен, лен,

При широкой – частый.

Частый, перистый,

Долгий волокнистый!

Улита расспрашивала «матушку», как ей белый ленок брати, стелити, мяти, трепати, роща дружно отвечала «вот и эдак», кружась, топотом пробуждая землю для будущего урожай льна и заодно греясь. Народ толпился более широким кругом, иногда парни подходили и подбрасывали горючего в костер, чтобы не гасло пламя, рвалось все выше в небеса, где спало за пуховыми тучами солнце. Ковыляла вокруг девок старая Минаида, будто сама зима – подходил ей срок отбывать за моря, да вишь, хромота мешает, сил нет идти.

– Вот кого бы на санки посадить да сразу с горы в болото отправить! – шепнула Агнее Стефанида, ее подруга с другого конца села.

Агнея лишь кивнула, но Минаида вдруг обернулась, словно услышала. Взгляд ее кольнул Агнею прямо в душу, искрой вспыхнула даже не мысль, а убежденность: не пойду я в семью этой бабы, изведет она меня…

Поймав взгляд Агнеи, Минаида приглашающе кивнула ей. Подходить Агнее совсем не хотелось, но, как девушка покладистая и вежливая, она не посмела ослушаться старухи и направилась к ней.

– Ну что, Агнеюшка… – Минаида улыбнулась, показывая и правда последний зуб в черном провале рта. – Слыхала я от Келерины, ты от Ивашки нашего не прочь. Умная ты девка, Агнеюшка. Хоть и не были мы с матерью твоей в дружбе, однако я сироту не обижу. Уму-разуму научу, коли будешь мне покорлива. Как родную любить буду. Тебя ведь матушка научила хоть чему? Сильным словам каким?

– Сильным словам учила… немного. – Агнея опустила глаза. – Да мне рано их в ход пускать. До тридцати еще куда как далеко мне.

– А чему тебя еще учила? Бабить учила? Я видела, она тебя с собой водила, как позовут куда.

– Бабить могу.

Соломонида и правда лет пять назад начала брать Агнею с собой, понемногу приучая помогать при родах. Обычно такими делами занимаются не девки, а бабы, уже сами рожавшие, но Соломонида спешила передать дочери кое-какие приемы и сильные слова. Агнея задрожала: вдруг поняла, что в глазах Минаиды уже почти заняла место своей матери – ее давней соперницы. Для того Минаида и хочет взять ее за внука, подчинить себе как главе семейного круга, держать в руках. И никакого дела она, Агнея, не сможет сделать без позволения Трофимовой матушки.

– Ну да тебе еще рано! – добродушно прервала Минаида молчание, только Агнея не верила этому добродушию. – Пока девка, гуляй, веселись! Недолго ведь осталось того веселья, с воробьиный нос! Придет Великий пост, будет не до игрищ, а там уж на Красную горку и свадьбу сладим. Пляши, катайся. Вон, Ивашка с тобой прокатится, хочешь?

Тут же позади бабки обнаружился и Ивашка с вечной его немой улыбкой, но теперь Агнее померещилось в этой улыбке нечто нагловатое, некое скрытое торжество. Его юное лицо показалось отражением лица старой его бабки – еще одним доказательством, что в семье против ее воли никто и шелохнуться не смеет. Агнея никогда не отличалась дерзостью и своеволием, почитала старших, но теперь в ней проснулось несогласие. Ради матери она не хотела покоряться ее противнице, которая явно радовалась, что у нее в Милове больше нет соперниц в тайном ремесле.

– Рано мне с Ивашкой кататься! – тихо, но твердо сказала Агнея. – Он мне не муж еще. Да и как знать, куда оно повернет.

В мыслях ее мелькнул Ермолай. С ним, полудиким человеком-волком, она почему-то чувствовала себя свободнее, чем с Минаидой и Ивашкой. Ей хотелось доверять ему, воспитаннику отца, – а Минаиде и ее потомству вовсе нет.

– Возьми Ивашку! – повторила Минаида более настойчиво, полуприкрыла глаза. – А то одна бог весть куда улетишь, и не сыщут! Прямо к Костриге старому! Нынче время-то непростое, опасаться надобно.

– Не улечу авось! – тверже ответила Агнея.

Она боялась поднять глаза к лицу Минаиды, но отчетливо понимала: если она покорится сейчас, уступит в этой малости – посадит Ивашку на свою прялку, скатится