Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

Ильяна. Теперь Еразм хотел знать: нет ли какой ворожбы, чтобы избавить крестника от волчьей крови? Если можно из людей делать оборотней, то ведь можно и наоборот?

Ильян даже было растерялся: с таким делом к нему не приходили. Если простого человека чарами в зверя обернуть, то можно обернуть и назад. Но прирожденного оборотня так же нельзя сделать простым человеком, как человеку нельзя стать прирожденным оборотнем.

– Что же мне с ним делать? – спросил старец. – Он уже вон какой вырос здоровенный. Помру я – куда денется? Волком станет жить, по-другому не сумеет. К зверям уйдет, волчицу себе найдет в подруги, какой мать его была, и бога совсем позабудет. Не хочу, чтобы душа погибла, будет мне грех. Говорил Давид: что есть человек и что есть сын человеческий? Не много ты умалил его пред ангелами, славою и честью увенчал его; поставил его владыкой над делами рук твоих, все положил под ноги его: овец и волов всех, а также полевых зверей, птиц небесных и рыб морских…8 Такой дар получив, грех великий его потерять.

– Но ты же, старче, за свою душу не боишься, а сам нарочно от людей ушел подальше.

– Я ушел от мира и всех грехов мирских, но жизни человеческой и слову божию меня люди научили. А он – от рождения, статочно, зверь. Я с ним всякий день Писание читаю, тем в образе человеческом его держу. Не станет меня, он без людской помощи в людях не удержится. Помоги ему с волчьей сутью его управиться. Он по своей воле оборачиваться может, а не оборачиваться – не может, полонь9 управляет им. Боюсь, в одиночку одичает, от тоски много крови прольет. Не найдет себе среди людей ближников, так уйдет туда, где его ближники готовые дожидаются. Серые и хвостатые.

Об этой удивительной встрече Ильян хоть и не сразу, но рассказал жене, Соломониде. Агнея тогда была еще почти девочкой, и лишь за следующую пару лет постепенно выведала, куда отец уходит каждое полнолуние, унося кое-что из домашних гостинцев и принося взамен лесные. Ильян учил Ермолая управлять волчьей сущностью, а заодно тем искусствам, для которых оборотень от рождения обладал почти безграничной силой. Но в село тот не показывался, и никто, кроме Еразма и Ильяна, его в глаза не видел.

И вот он здесь, стоит за дверью: волк в человеческом обличии. Лесной ученик Ильяна пришел искать учителя, а того уже нет в живых. Нельзя побежать куда-нибудь в хлев или на огород с криком: батя, к тебе пришел выученик твой! Нужно как-то самой с ним объясняться. Но как? Сам темный свет стоит, отделенный от Агнеи бревенчатой стеной, и перегородка эта сейчас казалась ей не толще березового листка. А за спиной – никого, только остывшие блины и две чарки с водой для покойных. Да лампадка перед ликом Параскевы.

Затаив дыхание, Агнея прислушивалась, молясь и надеясь, чтобы он ушел. Только этой беды ей не хватало!

Опять стучит. Осторожный, но упорный – истинный зверь. Надо как-то объяснить ему, что Ильяна больше не будет, незачем сюда ходить. Сейчас третья ночь полнолуния. В это время Ильян всегда приходил на заимку. В этот раз не пришел. Надо объяснить, в чем дело, иначе на следующее полнолуние человек-волк придет опять… Но не кричать же о смерти родителей через дверь, чтобы еще и соседи услышали, что к сироте кто-то ходит по ночам!

– Подожди! – крикнула Агнея и ушла назад в избу.

Выбила огонь, зажгла лучину. Вернулась в сени и откинула засов. Отворила дверь. Тимофеевский мороз10 со двора живо схватил ее в объятия, но ночного гостя она не увидела – лишь тень отшатнулась и скрылась во тьме.

– Куда ты? – вполголоса крикнула Агнея. Она думала, что испугается его, но он испугался больше, и это подбодрило ее, позволило почувствовать себя сильной. – Иди сюда!

Гость крадучись выступил из тьмы, и Агнея содрогнулась – словно перед нею ожила лесная тень. Рослый, крепкий. Одет в непокрытый кожух из медвежьей шкуры, такую же шапку, на лице неряшливая щетина. Не человек, а леший, и не поймешь, молод или стар. А страшнее всего глаза. Огонек зеленым отразился в них, и Агнея содрогнулась: взгляд был волчий. Не злой, но внимательный, настороженный, оценивающий тебя сразу и как угрозу, и как добычу. Облик ночного гостя пугал самой своей чуждостью, дикостью; затряслись поджилки, и Агнея с трудом принудила себя остаться на месте, не отпрыгнуть назад в избу, захлопнув дверь.

– Ты… Ермолай… – с трудом выдавила она, и боясь назвать его по имени, и смутно чувствуя, что имя дает на ним некую властью

Хотелось спросить: «Ты не съешь меня?», но этот вполне разумный вопрос казался глупым. Однако холодно было стоять на пороге в кожухе прямо на рубаху. Гость рассматривал ее, в его широко раскрытых глазах отражалось изумление, и благодаря этому стало видно, что он тех же лет, что и Агнея, а только дикий облик его старит.

– Зайди, – велела Агнея.

Парень помотал головой – чисто собачьим движением.

– Мне дядька Ильян… – хрипло сказал он.

– Его нет. Он умер. Уже недели две. Схоронили.

В его глазах что-то изменилось. Это было не горе, но понимание: Ильяна и правда больше не будет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Агнея одной рукой держала лучину, другой придерживала кожух возле горла.

– А ты кто? – несмело спросил он. – Соломонида?

– Нет. – Агнея почти засмеялась: как он мог принять ее за мать? – Матушка тоже умерла, еще раньше его. Я дочка их. Агнея. А ты ступай к своему старцу и не ходи сюда больше. Придется вам другого наставника искать.

Ермолай еще какое-то время смотрел на нее, потом подался назад и не прощаясь исчез во тьме.

Лучина погасла, и Агнея торопливо затворила дверь. Заперла на засов, заперла и вторую дверь, в саму избу, улеглась, накрылась и одеялом, и кожухом, но долго еще лежала, сжавшись в комок, и не могла заснуть. Перед глазами у нее стояло молодое человеческое лицо со звериными глазами, в которых отражается и разум, и чувство, и даже душа, но только говорящая на каком-то ином языке. Агнея и думала, что он ушел, и чувствовала его присутствие, словно он стоял возле самой лавки. И впрямь – оборотень. Его было как-то