Читать книгу - "Сделка - Лейла Фэй"

никогда этого не делала, поэтому не знаю, как долго металл должен оставаться в огне. Весна молчит, так что, надеюсь, я все делаю правильно.

Как раз когда я собираюсь начать, дверь распахивается. Врывается Алина, жена Светко.

– Боги милостивые, – выдыхает она, увидев мужа на моем столе. – Он… Он…

– Я не знаю, – резко перебиваю я. – Он потерял много крови и лишится руки. Мне жаль. Я знаю, ты волнуешься, но если не можешь сохранять спокойствие, то тебе лучше уйти. Зрелище будет ужасным.

Алина смотрит на меня, беззвучно шевеля губами. Круглое лицо побелело, платок сбился, открывая растрепанные рыжевато-русые волосы, в голубых глазах дрожат слезы. Я знаю, она любит мужа и отчаянно хочет иметь от него детей. И все же я не могу заставить себя жалеть ее.

Мне предстоит ужасная, отвратительная работа. Это единственное, на чем я сосредоточена.

– Я подожду с тобой снаружи, Алина, – тихо говорит Вацлав, приобнимая ее за плечи.

Это выводит ее из оцепенения.

– Нет. – Алина шагает к Светко, и рука Вацлава падает с ее плеч. – Я останусь. Просто… Пожалуйста.

Она смотрит на меня большими, отчаянными глазами. Я киваю на свою застеленную кровать – на случай, если нужно будет присесть. Надеюсь, Алина не упадет в обморок, но она не производит впечатление брезгливой.

И ей не нужно меня умолять. Я сделаю все возможное, чтобы спасти Светко, – даже не для того, чтобы доказать что-то Чеславе. Я сделаю это, чтобы показать Воланду: он не получит меня. Не после того, что сделал. Никогда.

– Нужен еще один жгут, – серьезно говорит Весна. – Если отрежешь ниже этого, культя будет плохо заживать. Может начаться заражение.

Я киваю. Вся дрожу, но, как ни удивительно, руки мои тверды, когда я тянусь к припасам. Я обматываю широкий пояс из льна для перевязки ран чуть выше первого, сделанного наспех, жгута, туго затягивая новый с помощью большой ложки. Второй жгут – прямо под мышкой Светко. Значит, он лишится всей руки.

Между двумя обмотками остается узкая полоска кожи – место, где надо резать.

– Я накладываю еще один жгут, чтобы отсечь всю поврежденную плоть, – говорю я.

Объяснять Весна ненавидела, потому что считала: большинство деревенских слишком одурманены болью или страхом, чтобы понимать ее. Если она что-то и говорила, то только для меня. Но, будучи маленькой девочкой, следовавшей за знахаркой от одра болезни к одру болезни, я ценила объяснения больше, чем могла выразить.

Логика и факты помогали сохранять спокойствие. Понимание, почему необходима та или иная работа, делало ее менее ужасной.

И поэтому я объясняю каждый шаг и причину – отрывистыми тихими словами, поворачивая ложку и затягивая жгут. Затем, когда причин откладывать не остается, я глотаю водку прямо из бутылки. Она обжигает горло холодным огнем.

– Если очнется, вам придется его держать, чтобы я могла резать ровно, – говорю я, немного успокоенная спиртным.

Эта работа только для меня. Одно из самых главных правил: знахарка – та, кто режет, сшивает и дает лекарства. Даже если работа тяжелая, ее нельзя перепоручить.

Ведь если что-то пойдет не так, знахарку простят. Это часть работы. Но другого человека может раздавить горем и виной, и именно поэтому я не могу никого из присутствующих просить о помощи.

Это только для меня.

Светко все еще без сознания, дыхание прерывистое и хриплое, но я не могу представить, что он останется таким, пока я буду отпиливать ему руку. Холодный пот струится по спине, платье липнет к телу.

Боги! Я и правда это делаю.

– Пила чистая?

Даробор протягивает мне сверкающее лезвие. Я стискиваю зубы и собираюсь с духом.

Один глубокий вдох. Два.

Я начинаю резать.

Звук пилы, проходящей сквозь человеческую плоть и кость, не похож ни на что, что я когда-либо слышала. Он какой-то нутряной, влажный, и, когда лезвие добирается до кости, раздается скрежет. Я борюсь с позывом к рвоте, горло сжимает так, что воздух едва проходит. Кожу и мышцы прорезать достаточно легко, но, когда дохожу до кости, начинается настоящая борьба.

– О боги. О боги. О боги! – повторяет Алина, раскачиваясь взад-вперед, как потерянный ребенок. Ее руки крепко стиснуты и прижаты к груди. Я уже готова рявкнуть на нее, чтобы заткнулась, потому что меня тошнит и боги сейчас утомляют. Это они наслали на нас это проклятие.

Я не успеваю сказать ничего резкого и жестокого, потому что Светко просыпается.

Его крик, полный нечеловеческой, невыносимой муки, заглушает все остальные звуки. Я не могу поверить, что считала бессмысленную молитву Алины раздражающей. Это в тысячу раз хуже.

– Держите его! – рычу я сквозь стиснутые зубы, стараясь удержать его руку неподвижной.

Даробор прижимает плечо Светко к столешнице, Янек наваливается на ноги, Вацлав держит голову. Я пилю – взад-вперед, взад-вперед, лезвие хрустит по кости. Руки горят, платье тяжелое от пота, но я не останавливаюсь. Чем быстрее закончу, тем короче будут его мучения.

– Ты почти закончила, – говорит Весна спокойным учительским тоном. – Продолжай. Ты не можешь отступить сейчас.

Ее спокойное присутствие вызывает новую волну решимости, я не замечаю боли в теле и страха ошибиться. Пилю и пилю, а Светко кричит и кричит. Его бессмысленные, звериные страдания вгрызаются в мою душу, проникают в разум, словно яд.

Плоть красная, из раны медленно сочится кровь. Я четко вижу, где кончается кожа и начинается упругая мышца. Кость такая белая на фоне алого. Я режу – толчок за толчком, – а Светко воет в нечеловеческой муке.

На мгновение я путаюсь. Я целительница или мясник?

– Продолжай! – шипит Весна, и я понимаю, что замедлилась. Мои силы на исходе.

Во мне недостаточно воли, чтобы исцелять. Недостаточно решимости, чтобы спасти его. Я проиграю.

Но я не могу. Воланд хочет, чтобы я проиграла. Он хочет, чтобы люди умирали. Я должна продолжать.

И поэтому я отпускаю целительницу в себе и обращаюсь к мяснику. Я впускаю ярость в тело, позволяя ей течь свободно. Ненавидеть Светко так легко, в конце концов. Я помню, как он меня называл. Как толкнул меня в огненный круг. Как всегда на меня смотрел – с презрительной усмешкой, словно я паршивая собака.

Охваченная ненавистью и жаждой мести, я тяжело дышу от злости, больше не чувствуя боли. Я работаю быстрее, напористее. И Светко кричит громче, и громче, и громче… Каждый крик питает мою ярость, заставляя действовать жестче. Вид его лица, искаженного невыносимой болью, питает темное, голодное чувство внутри меня.

Еще. Еще боли. Еще муки.

Я теряюсь в неистовстве ярости, когда рука Светко с влажным шлепком падает на пол, едва не задев мои ноги. Я роняю пилу и в наступившей тишине слышу свое тяжелое дыхание. Светко снова теряет сознание. Янек уже у очага, осторожно сжимает обугленную рукоять топора за самый конец. Лезвие светится оранжевым.

– Раскалился, – говорит Янек каким-то мутным, густым голосом, словно сдерживая рвоту.

Я хватаю полотенце с