Читать книгу - "Дедовы ступенцы - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

промокшие башмаки и надетые поверх них поршни, набитые соломой. Поршень оказался один – второй она потеряла где-то, не заметив, статочно, в болоте утопила. В избушке было тепло, хотя и дымно. Ермолай зажег лучину, и первым делом в глаза Агнее бросилась большая печь-каменка, сложенная из серовато-белых глыб.

– Снимай, что промокло! – Ермолай бегло глянул на нее. – Застудишься.

Кое-как Агнея сумела развязать пояс, вылезла из кожуха – полы у него намокли, стянула шушку, развязала гашник поневы. Подол сорочки тоже пропитался ледяной водой, но его Агнея только выжала – взамен надеть нечего. Ермолай накрыл ее другой медвежиной – поменьше, помягче и посветлее, видать, медведь был молодой.

– Завернись!

Агнея закуталась в шкуру, поджав под себя ледяные ноги. Ермолай отошел к печи и стал подкладывать щепу и полешки, оживляя огонь. Агнея улеглась на лавку, понимая, что сейчас станет очень дымно, но все ее существо стремилось к теплу.

В устье печи затрещал огонь. Ермолай приоткрыл дверь, чтобы выпустить дым. Агнея легла и целиком накрылась шкурой. Дрожь унялась, ей стало теплее, но голова гудела, перед глазами плясали цветные пятна, она даже не пыталась понять, сон это или явь.

Ермолай подошел, окинул шкуру, улегся рядом с ней и обнял ее. Агнея успела подумать, как неприлично ей лежать в обнимку с парнем, имея на себе одну сорочку и мокрые чулки, но его тело источало столь желанное тепло, что она закрыла глаза и прижалась к нему. Ермолай лежал спокойно, согревая ее, ровно дышал. От него пахло дымом, лесом, хвоей… И этот запах вдруг показался Агнее таким сладким, родным, желанным, что она глубоко вдохнула его и потерлась лицом о грудь Ермолая под серой рубахой грубого холста. Холст, кстати, был ее собственной работы: Еразму с его приемным сыном надо было во что-то одеваться, кроме шкур, и порой Ильян приносил с заимки связку мехов, а взамен брал полотно, вытканное из льна или овечьей шерсти. Не думала Агнея, что приведется вот так снова встретиться…

– Спокойно ложись и спи, ибо господь даст нам жить в безопасности, – велел ей Ермолай. – Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо ангелам своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих…

Теперь Агнея уже не удивлялась, что Ермолай изъясняет свои мысли и чувства словами псалмов; таков был его язык, и она была готова его понимать. Никакому другому повелению она, доведенная до полного изнеможения души и тела, не подчинилась бы охотнее – сознание угасло, словно лучинку задули, под размеренный одухотворенный шепот.

***

– Как же ты меня нашел?

Агнея сидела на той же лавке, закутанная в ту же шкуру, и держала в руках глиняный горшочек, в котором был горячий отвар сосновой хвои с медом. Ермолай сидел перед ней на приступке протопленной печи. В избушке было так тепло, что Агнея даже высунула руки из-под шкуры. От ледяного холода болота осталось одно воспоминание.

– Я тебя услышал.

– Но как? Я же была на темном свете! Если мне все это не приснилось…

– Я слышу темный свет, – спокойно и обстоятельно пояснил Ермолай.

Здесь, у себя дома, он держался свободнее, чем в миловской избе. Здесь ему было все привычно, и даже Агнеи он смущался заметно меньше. В его глубоко посаженных глазах, устремленных на нее, теплилась радость, как будто он раздобыл нечто драгоценное.

– Как – слышишь?

– Ты же звала на помощь. Я же… я же не знаю… я на всем свете белом только тебя одну и знаю. Как же мне не услышать?

И впрямь, сообразила Агнея. После смерти Еразма и Ильяна она – единственный живой человек, знакомый с Ермолаем. Он смотрел на нее молча, но Агнея ясно, как будто ей рассказали словами, поняла: с первой их встречи, больше месяца назад, Ермолай думал о ней намного больше, чем она о нем. Думал постоянно. У нее ведь был весь белый свет: крестные, подруги, дела и заботы, Ивашка и Минаида. А у него – только бескрайний лес и воспоминания о первой девушке, с которой ему довелось говорить. И миловские парни охотно таращились на круглощекую, румяную Агнею с ее пышной пшеничной косой, охотно выбирали ее в играх, где надо целоваться. В глазах же Ермолая она, единственная дева на свете, была прекрасна, как заря и звезды. Хотя он, наверное, о поцелуях не имеет никакого понятия. Разве в Писании о них что-нибудь говорится? Тут же Агнея отвела глаза и постаралась выкинуть из головы мысль о поцелуях: взгляд Ермолая изменился, и она вспомнила, что он и слышит чужие мысли, и сам может говорить без слов.

– Я потом догадалась, – сказала Агнея, уводя разговор в другую сторону. – Сразу не поняла, а потом догадалась. Я видела, как с неба люди падают – целыми сотнями. Как будто их кто горстями из-за облаков высевает. Это же те люди, что вскоре на белом свете родятся. Кого я видела пустым – тот родится мертвым. А кто в возрасте – тот будет жить до того возраста, какой я увидела. А может, это те люди, кого мне суждено будет принимать. Когда я бабить стану после матушки…

Снаружи стоял ясный день и даже светило солнце, играя искрами в бескрайних лесных снегах. Они примчались сюда поздним вечером – как ни странно, тем же самым, когда Агнея села на прялочное донце и покатилась вниз по Дедовым ступенцам, – но она проспала и всю ночь, и все утро, до самого полудня. Когда проснулась, первым делом ощутила, как ей тепло и уютно, хоть лавка, под старым постельником, набитым пухом рогоза, была жестковата. Ермолай давно встал и уже сварил в горшке на печке похлебку из рябчиков с высушенным белыми грибами. Вот, значит, как они питались тут со старцем, думала Агнея, хлебая варево деревянной ложкой с коротким черенком из деревянной плошки, которую Ермолай подал ей прямо на лавку, под шкуру. Люди едят за столом, но вся одежда Агнеи еще висела на печке, просыхая на горячих каменных боках, и встать ей было не в чем. Да и не в доме она, а в волчьем логове, здесь не до вежества…

– У нас и боженька есть, – вдруг сказал Ермолай, и Агнея опять себя одернула: он же все слышит.

– Как у тебя это получается! – со смесью изумления