Читать книгу - "Мера всех вещей. Убийство в замке Сфорца - Марко Мальвальди"

оказываются сильно скомпрометированы. К несчастью, направляясь во дворец Карманьола на музыкальный вечер в салоне Чечилии Галлерани, проходивший каждый вторник, пожилой посол стал мишенью для одного невежливого человека, который опорожнил горшок из окна без лишних церемоний и без привычного предупреждения «береги-и-и-ись!», которое даже менее воспитанные выкрикивали в сторону улицы, дабы избежать непреднамеренных «подарков».

– Полно, полно, ваше превосходительство, не смущайтесь. – Чечилия Галлерани подала знак, и одна из служанок, ожидавших в конце зала, приблизилась, держась с напускной грацией. – Проводите господина посла в западную комнату и окажите ему помощь. Мы не начнем без вас, ваше превосходительство.

– Не знаю, как благодарить вас, графиня…

– Поторопитесь переодеться и присоединиться к нам, чтобы мы могли насладиться вашим обществом, – ответила Галлерани с улыбкой. – Тереза, прошу вас.

И, все так же улыбаясь, она исчезла за дверью, дабы распорядиться, чтобы музыканты подождали еще немного. Джакомо Тротти, посол Феррары, еще мгновение смотрел на дверь, за которой скрылась Чечилия Галлерани. Как всегда, он невольно сравнил ее с той, что была, по сути, его подопечной и соотечественницей. Сравнение, как ни печально, было далеко не в пользу последней.

С одной стороны – утонченная и воздушная Чечилия Галлерани, все еще красивая, как на портрете, написанном несколько лет назад мессером Леонардо, безмятежная и в то же время величавая, повернувшаяся в три четверти, словно заметила приближавшегося возлюбленного – того самого Лодовико Моро, о котором только что шла речь, – и гладящая горностая, сидящего у нее на коленях[4]. С другой стороны – пухленькая надоедливая девица, которую, увы, звали Беатриче д'Эсте, обожаемая младшая дочь его сиятельства Эрколе. Девица в самом деле, возможно, нежная в обращении, но, несомненно, черствая сердцем. Та, которую в своих безмолвных монологах посол прозвал Беатручей[5] – прозвище, которое он едва осмеливался произнести мысленно, не говоря уж о том, чтобы произнести его вслух. Все же остальные ее обожали: и отец, и сестра, и мать, и многие другие, в число которых отнюдь не входил посол Джакомо Тротти.

– Идемте, ваше превосходительство, – сказала ему молоденькая Тереза, указывая дорогу жестом, но благоразумно держась на почтительном расстоянии. – Мы обязательно найдем вам одежду по вашему размеру, не сомневайтесь.

Беатриче обожали многие, и еще так недавно – сам Моро, павший жертвой искренней и страстной любви: она опутала его одним из самых надежных и проверенных методов, который женщины всех наций и сословий использовали тысячелетиями, – она не отдавалась ему, хотя они уже несколько месяцев как были женаты.

– Ну вот, – сказала девушка, входя в комнату и уверенно направляясь к сундуку, сбоку которого торчал странный деревянный предмет, похожий на руль. – Здесь хранится одежда синьора графа. Муж мадонны Чечилии ниже вас ростом, но я думаю, мы легко найдем то, что нам нужно.

И все же Моро находил способ утолять свои желания. Тротти заметил, что нередко во время торжественных обедов – то есть почти каждый день – Моро исчезал с пиршества и возвращался спустя час с довольной улыбкой. Потребовалось всего несколько дней, чтобы выяснить, что, как ни странно, за несколько минут до того, как Лодовико вставал из-за стола, Галлерани приходила к башне Роккетты[6]. Всегда в одно и то же время. И вот, пока его строптивая супруга наслаждалась жареным мясом, он удовлетворял жажду свежей плоти.

– Возьмите вот это, – сказала молодая служанка, доставая из сундука парчовое платье, которое было бы слишком узким мужчине вдвое тоньше Тротти, впрочем не бывшего великаном. – Думаю, оно вам прекрасно подойдет.

Потом Галлерани забеременела. И Лодовико, который как-то сказал Тротти, что «беременные женщины вызывают у него отвращение», внезапно перестал с ней встречаться. Тогда он стал чаще наведываться в покои к молодой жене, ночью, спускаясь по крутой лестнице, разделявшей два этажа, одетый лишь в легкую шелковую рубашку, которую, впрочем, почти сразу снимал. И эти подробности Тротти тоже узнал от самого Моро, очень детально описывавшего свои любовные утехи.

Пусть вас не удивляет недостаток стыдливости в таких деликатных вопросах: в эпоху Возрождения интимная жизнь супругов отнюдь не была их личным делом, если один из них оказывался правителем или наследником престола. Если бы вы могли спросить об этом Тротти, он рассказал бы вам о том, как Альфонсо д'Эсте провел свою первую брачную ночь с Анной Сфорца в Ферраре – в присутствии Франческо Гонзага, арагонского посла Симонотто да Бельпьетро и четырех-пяти придворных. Эти люди сначала раздели Альфонсо, а затем уложили его в постель рядом с юной супругой. Однако Альфонсо совсем не стремился исполнить супружеский долг и многожды вставал с постели. Возможно, он был смущен обилием людей в спальне, а может, будучи неопытным в житейских делах, всерьез полагал, что киска его супруги кусается. Тогда Гонзага взял ситуацию в свои руки: буквально под угрозой побоев он заставил юного аристократа остаться под покрывалами и предупредил, что не даст ему встать, пока тот не завершит дело.

– Так, теперь ноги, – сказала Тереза, вынимая из сундука длинные разноцветные чулки по французской моде.

Это было невыносимое зрелище. Тротти, не слишком внимательный к моде, никогда не позволил бы себе даже пройтись рядом с человеком, одетым в такое, а сегодня ему пришлось во все это облачиться.

Впрочем, если уж что-то вызывает отвращение, то оно его и вызывает.

Поэтому, когда Беатриче вследствие ночных визитов Моро забеременела, Тротти забеспокоился. Он был уверен, что пока жена пухнет, правитель Милана не прикоснется к ней даже мизинцем, облаченным в перчатку, а найдет, чем удовлетворить свои желания, в другом месте. И почему бы снова не с Галлерани, по-прежнему самой красивой женщиной Милана, к которой Моро, как многие говорили, сохранил искреннюю и прочную привязанность? Галлерани, которая по сравнению с Беатриче была как алмаз рядом с куском колбасы.

Тротти с тоской посмотрел на доставшуюся ему одежду. В Ферраре он скорее предпочел бы запереться у себя дома, чем надеть такое. Но Милан – не Феррара.

В Милане мужчины передвигались на мулах, а женщины, зажиточные женщины, – в повозках. Эти повозки, нечто среднее между алтарной плитой и сицилийской тележкой, позолоченные и безвкусные, запряженные двумя или четырьмя кобылами, были настоящим кошмаром для пешеходов. Может показаться странным, но в Милане в конце XV века уже были проблемы с дорожным движением.

Джакомо Тротти знал, что по прямому приказу Моро лишь немногие повозки имели разрешение въезжать в замок Джовия в любое время дня и ночи. И среди них была повозка Чечилии Галлерани, которую, однако, уже давно не видели в замке. Нельзя сказать, что это было