Читать книгу - "Тайна Паганини - Наталья Николаевна Александрова"

в них страх. Понятно, квартиры у ее муженька нет и не предвидится, он пришел к мамуле, как говорят, примаком.

А тогда какого черта он ставит условия, что даже в его отсутствие я не могу тут пожить?

Я посмотрела на мамулю и тут же поняла, что это она придумала, чтобы я не совалась лишний раз, и замки сменила тоже она.

Ну, мамуля как всегда в своем репертуаре. Но и я-то теперь покрепче стала. И я посмотрела на нее в упор.

Видимо, волшебный кулон сыграл свою роль. Мамуля опустила глаза и вздохнула:

— Ну что тебе нужно?

— Расскажи, как он пропал.

— Пропал и пропал…

— Слушай, мужчина — это не ключи и не кошелек. Он не может так просто потеряться. Расскажи, как конкретно это случилось. Как можно подробнее.

— С чего ты взяла, что я знаю? — вяло сопротивлялась она.

— С того, что дело это расследовала полиция! — припечатала я. — Я слышала твой рассказ тете… Тамаре. Ты еще возмущалась, что с тобой разговаривали в таком тоне, как будто подозревали, что это ты его… ну, понимаешь.

— Ну да, ту, вторую его жену тоже вызывали, мы с ней там и столкнулись…

— Так что ты все знаешь в подробностях. Рассказывай!

— Ну как… Он вышел из офиса в конце рабочего дня, должен был встретиться с одним человеком, но не дошел до него. Больше его никто не видел.

— А где он работал?

— В какой-то крупной строительной фирме. Что-то такое техническое или инженерное.

— А в каком месте?

— В центре города, на улице Римского-Корсакова… это такой композитор…

— Да уж знаю!

— Анатолий… Твой отец… он всегда интересовался музыкой, даже учился какое-то время в музыкальной школе, но не окончил. Видимо, понял, что это не мужское занятие.

— В музыкальной? А на каком инструменте он играл?

— На скрипке. Вот, кстати, я вспомнила: в пятнадцать лет он сломал руку. Упал на катке, что ли… Перелом долго заживал, и потом ничего не было заметно, но играть на скрипке он уже не смог. Окончил школу, потом институт… забыла какой…

— Постой, не отвлекайся. Ты начала рассказывать, как он исчез. Значит, он работал на улице Римского-Корсакова… вышел с работы и куда направился?

— Я же говорю — он должен был встретиться с каким-то своим знакомым, но так и не пришел на встречу. Знакомый прождал его больше часа и ушел.

— Ушел? Откуда? Где была назначена встреча?

— В кафе, неподалеку от работы. Там же, на улице Римского-Корсакова. Это композитор…

— Хватит! А что за кафе? Как оно называется?

— Не помню… все-таки уже пятнадцать лет прошло. Но тоже что-то связанное с музыкой.

— С музыкой?

— Ну да… с каким-то музыкальным инструментом…

Она наморщила лоб, припоминая, и вдруг засияла:

— Представляешь, я вспомнила, как называлось это кафе! «Мартовский заяц»!

— Но ты же сказала, что название музыкальное.

— Ну да! Ведь зайцы — они играют на барабане! Помнишь, мы с тобой ходили в цирк, там у дрессировщика было пять зайцев, и все они так хорошо играли на барабанах!

Не помню я никакого цирка. И зайцев не помню.

Тут мамуле позвонил ее муженек и сообщил, что выдвигается с работы и будет дома через сорок минут, если без пробок. Мамуля тут же впала в невменяемое состояние и заметалась по квартире.

Я поняла, что не смогу больше из нее выжать никакой полезной информации, и ушла, посулив, что еще зайду, чтобы познакомиться с ее мужем.

Теперь всегда буду держать ее в тонусе.

Никколо Паганини вышел из зала через тайную дверь, которую показал ему импресарио.

Он не хотел сталкиваться с восхищенными поклонниками, не хотел выслушивать их жалкие восторги, их глупый лепет.

Главное — он играл сегодня хорошо, можно смело сказать — божественно… Хотя, пожалуй, это слово не подходит. Нужно подобрать какое-то другое, но не сейчас…

Никколо вышел на улицу, огляделся.

Слава богу, никого.

В конце улицы появился экипаж извозчика.

Никколо помахал ему рукой, и экипаж остановился.

Никколо вскочил на подножку, коротко бросил извозчику на козлах:

— Виа Арчимбольди!

Извозчик кивнул. Никколо открыл дверцу, нырнул внутрь и плюхнулся на мягкое сиденье…

И только тогда заметил, что он не один в экипаже.

Напротив него сидел высокий немолодой господин в черном камзоле и черной треугольной шляпе.

Он опирался обеими руками на трость черного дерева с серебряным набалдашником в форме собачьей головы.

Мало того — у ног этого господина неподвижно лежал огромный черный пес…

Никколо показалось, что во всем мире потемнело, и неожиданно стало нечем дышать.

Он привстал и неуверенно проговорил:

— Я думал, что этот экипаж свободен…

— Он свободен, маэстро, не беспокойтесь! — ответил черный человек с каким-то странным акцентом. — Мы с моим другом вам ничуть не помешаем. Мы тут совсем ненадолго. Мы заглянули, чтобы напомнить вам, кому вы обязаны своим сегодняшним успехом.

Черный пес поднял голову и важно кивнул, как бы подтверждая слова своего хозяина.

Маэстро Паганини гордо вскинул голову, отбросив назад длинные темные волосы, обжег своего визави пламенным, надменным взглядом и воскликнул:

— И сегодняшним, и завтрашним своим успехом я обязан самому себе! Обязан своему божественному дару!

Человек в черном отшатнулся, как от удара, и холодно, неприязненно проговорил:

— Никогда не следует при мне употреблять такие слова! Мне это неприятно!

— Какие? «Божественно»?

— Вот опять! — Человек в черном поморщился. — Прекратите! И не будьте так самоуверенны. Ваш дар — это именно дар, подарок, и тот, кто вчера подарил вам его, завтра может его отнять.

Никколо почувствовал, как сердце его пропустило один удар.

Перед его глазами в воздухе возник лист пергамента, покрытый загадочными кроваво-красными буквами, похожими на маленьких красных насекомых.

Внизу на этом листе пламенела четкая размашистая подпись — «Никколо Паганини»…

Он на мгновение прикрыл глаза — а когда открыл их, страшный пергамент исчез, а вместе с ним исчез и черный человек, и его огромный черный пес…

— Синьор, приехали! — громко сообщил ему извозчик. — Виа Арчимбольди!

Антон Плотвин шел по улице, очень недовольный жизнью. На самом деле он был очень недоволен собой, но редкий мужчина признается в этом даже самому себе. Обычно у мужчин считается виноватым тот, кто ближе всего. У Антона ближе всего была мама, но мама с самого детства приучила его, что желает своему единственному сыну только добра и лучше его разбирается в жизни.

Антон очень доверял маме и всегда советовался с ней по личным вопросам. Каждую девушку, с которой знакомился, он подробно маме описывал, это у них был такой ритуал. Антон считал маму очень умной