Читать книгу - "Неживой свидетель - Валерий Георгиевич Шарапов"

Ее рот опять медленно расплылся в глупой улыбке. Женщина понимала, что майора осенило, хотя слабо представляла свой вклад в те подвижки, которые наметились в деле. Бурцев же, переполненный эмоциями, не унимался:

— Знаете что, Лариса Петровна? Мне надо чаще заглядывать к вам, чтобы просто поговорить, чтобы обсуждать улики и слушать ваше мнение. Вы замечательно умеете проводить параллели.

Расправляя на себе белоснежный лабораторный халат, она приветливо и с нетипичным для нее радушием отозвалась:

— Конечно, конечно, Олег Васильевич… то есть товарищ майор… Заходите с любыми вопросами. Вы же знаете, я всегда очень рада вас видеть.

В тот момент ей и правда казалось, что она всегда с большим удовольствием встречает в лаборатории майора Бурцева и ведет с ним приятные беседы о том, как наука помогает раскрывать преступления. Когда он скрылся за дверью, Лариса Петровна зачем-то нерешительно помахала вслед рукой, как провожают близкого друга на полустанке.

Тем временем Бурцев объявил опергруппе, что допрос Чарыгина временно откладывается, поскольку майору требуется выехать в СИЗО, где содержится Геннадий Семенович Демьянов по прозвищу Пятиалтынный.

Во время их последнего разговора Бурцева немного удивила странная сумма денег, найденная у Демьянова, которая никак не соотносилась с размером выручки за краденые белила. Можно было подумать, что воришка продал лишь одну баночку и получил за нее восемьдесят пять копеек. Куда же делась вторая? Пятиалтынный выкрутился, соврав, будто продал обе баночки да часть денег потом просадил на пиво. При этом он запомнил одного покупателя («деловитый мужик»), но совершенно не запомнил второго («тетка какая-то»). История звучала правдоподобно, выяснять судьбу злосчастных банок Бурцеву не хотелось.

Теперь же, когда в лаборатории сообщили, что белилами из одной партии была запачкана одежда Демьянова и перекрашены номерные знаки на угнанных грузовиках, загадка баночек предстала совсем в ином свете.

Глава 7

Спроси врача, где лучше всего познавать человеческую природу, и он скажет, что в больничной палате, разумеется. Для Олега Бурцева нет лучшего места для постижения загадки человека, чем уголовный розыск. Здесь, как нигде, обнажаются истинные лица людей, их пороки и добродетели, которые зачастую причудливым образом перемешаны в одной персоне. И выходит, что преступник — не обязательно злобный изверг. Взять того же Демьянова, Пятиалтынного. Ловкий прожженный вор, но — с внутренней установкой, со своим кодексом, пусть и преступным. Зря не солжет, умеет свой обман дозировать, как фармацевт в аптеке.

Даже если человек не встал на преступный путь, все равно полон противоречий и способен на нечестные, подлые, злые, а порой и жестокие поступки. Тот же сторож Нефедов. Со складов ценности не тащил, из дома не воровал, на работу ходил исправно. Не знавшие его близко люди считали Ивана Пафнутьевича неплохим человеком. И при этом он умудрился сделать в жизни так мало хорошего: обижал семью, не заботился о ней, сторонился людей, тяжелого труда избегал всеми правдами и неправдами, на рабочем месте спал, а затем и вовсе повадился домой отлучаться каждый день. И все же умер он, защищая склад, который никому особо и не нужен был. Мог бы, еще издали завидев грабителей, скрыться, но нет, заспешил прямиком к складу. Что двигало стариком? Долг? Не мог иначе? Или так повлиял на него нравственный пример жены — Марфы Петровны, женщины простой, но полной достоинства и внутренней силы?

Или же проснулась совесть. Впрочем, Богданов из опыта знал, что совесть если спит годами, то потом вдруг не проснется. Хотя у того же Демьянова, похоже, и не засыпала никогда: Пятиалтынный из себя праведника не строит, знает, что виноват, признает себя вором, хоть и продолжает воровать. Почему так происходит? Наверное, потому, что гордится своим нечестным промыслом. Очень странная, непонятная нормальному человеку воровская гордость.

Генку визит Бурцева изрядно удивил.

— Сколько лет, сколько зим, гражданин начальник! — нараспев поприветствовал майора Пятиалтынный, растянув рот до ушей.

— Не паясничать, Демьянов! — прикрикнул Бурцев. — Говори, кому отдал вторую банку, если не хочешь сесть за соучастие в убийстве.

Майора вела интуиция. Он понимал, что может крупно заблуждаться и рискует выставить себя дураком. Или, что гораздо хуже, может загнать дело в тупик. Но игра стоила свеч. Воришка вздрогнул и резко выпрямился на стуле, куда только вальяжность подевалась.

— Да вы что, гражданин начальник! Да разве ж я знал, что они человека порешить задумали? Я на такое не подписывался. Просто баночку отдал… Ну, что значит «отдал»? Он увидел и забрал. Сказал: «Мы не белила купили, а дерьмо, долго сохнут. Твои хорошие, я их возьму». Я с ним спорить не стал, он, говорят, вор в законе. Таким не возражают.

Первый вывод был правилен. Генка действительно продал только одну баночку, вторую у него забрали. Теперь необходимо выяснить, попала ли эта баночка в руки кому-то из участников «коломенской» банды.

— Как зовут? Откуда знаешь?

— Сиплым кличут, имени-фамилии не спрашивал. Столкнулись у кореша моего. Я поначалу белила не хотел на базаре толкать, поэтому наведался к знакомому барыге, Доской зовут. А там Сиплый. По повадкам, по речи сразу видно — авторитет, вел себя как хозяин. Доска перед ним мельтешил, бисером рассыпался. Мне дюже не рады были, помешал я им, в разговор влез. Я и сам не рад, в чужие дела соваться — последней падлой быть, среди наших такое не принято. Хоть я и мелкая сошка, но живу по понятиям. Ерепениться не стал, отдал баночку. Доска мне все подмигивал, мол, топай отсюда, я потом рассчитаюсь. Ну, я и слинял.

— А вторую баночку?

— Ее зажилил, а то обе отняли бы, чего доброго. Потом мужичку какому-то на базаре толканул. Да вы про это в курсах.

Фотографии Чарыгина были еще не проявлены, однако Бурцев довольно точно описал наружность задержанного, подчеркнув в том числе татуировку с оленем на предплечье.

— Он самый, — не колеблясь, ответил Демьянов. — Сиплый.

— Как Доску звать-величать и где искать?

— Гражданин начальник, не прессуй!..

Заупрямился задержанный, наотрез отказался сдавать барыгу. Бурцев с разных сторон заходил: сулил перед прокурором словечко замолвить, потом грозил срок накинуть — Генка ни в какую. Пришлось скрепя сердце отступить.