Читать книгу - "Шепот кружевных берез - Людмила Мартова"

прошел за ней на кухню, простую, но удобную, с деревянным столом и лавками, большой плитой с духовкой и банками с вареньем на стенных полках.

Дело было летом, поэтому чай пить мы перешли на террасу. На единственной деревянной стене здесь висели какие-то пучки трав, остальные стены стеклянные открывали глазу простор, за которым виднелась березовая роща.

В тот раз ничего больше я разглядеть не успел, но, приходя позже, узнал, что в кабинете Юрия Федоровича у окна стоит огромный письменный стол с лампой под зеленым абажуром, книжные стеллажи вдоль стен, огромный глобус в углу и карта мира на стене рядом. Я мог разглядывать их часами.

В мансарде на втором этаже располагалась хозяйская спальня, небольшая и, пожалуй, тесная. В ней поместились лишь кровать с высоким изголовьем, две прикроватные тумбочки и небольшой комод. Рядом была оборудована небольшая ванная комната с чугунной ванной на ножках, раковиной и зеркалом. На полу лежал линолеум с цветочным узором, а за небольшой загородкой стоял унитаз. Кроме того, в мансарде была еще одна комната, тоже небольшая, с односпальной кроватью. Хозяева называли ее гостевой. С того момента, как речь зашла об усыновлении, предполагалось, что именно здесь мне и предстоит жить.

То, что мне вскоре предстоит войти в эту семью, я узнал довольно быстро, где-то на третьей встрече.

– Ты согласен? – спросила меня Ольга Викентьевна осторожно. – Ты был бы не против тут жить?

Я еще раз оглядел деревянные стены, дышащие покоем и домашним уютом, которого у меня никогда не было, представил полки книг в библиотеке и глобус.

– Конечно, – сказал я, плохо веря своему счастью. – И что, мне нужно будет называть вас мамой и папой?

– Если захочешь, – голос Ольги Викентьевны стал еще более осторожным. – Мы не станет на тебя давить.

Я вспомнил свою непутевую маму. Какая бы она ни была, не станет ли предательством называть матерью другую женщину? С другой стороны, никто не требует от меня ее забывать. Может же у человека быть две матери.

– Я не против, – ответил я.

Бумажная волокита требовала времени, но с этого дня я практически каждый день стал бывать у будущих приемных родителей. В кабинете у Юрия Федоровича стоял компьютер, которым мне разрешалось пользоваться. Это был «Пентиум–3», а к нему модем для интернета, который подключали через телефонный номер. Да, телефон в доме тоже был, невиданная для Рощино цивилизация. Он стоял почему-то на кухне, и там же еще находился кассетный магнитофон и стопка аудиокассет с классической музыкой. Я полюбил ее слушать, как полюбил все, что было в этом доме.

Он был простой, без показной роскоши, но в нем чувствовалось домашнее тепло, проявлявшееся в запахе свежезаваренного чая, аромате пирогов, шелесте страниц старых книг, скрипе половиц, тихом разговоре за ужином. Иногда я оставался ночевать, и тогда вечерами мы играли с Юрием Федоровичем в шахматы, а с Ольгой Викентьевной в слова, или читали, каждый свое, благо непрочитанных мною книг здесь было очень много.

В какой-то раз я попросил разрешения прийти вместе с другом. Я знал, что Крыса болезненно переносил то, что у меня скоро появится семья. Это не было завистью в полном смысле этого слова. Скорее, он был просто поражен несправедливостью судьбы, устроившей такой классический перевертыш. Он – домашний мальчик, когда-то игравший на скрипке, – оставался в детском доме, а я – практически беспризорник – попадал в семью, которой у меня никогда не было.

Тот первый визит изменил все. Представляясь, Крыса назвал свою фамилию – Рощин, и в этот момент в лице Ольги Викенртьевны что-то неуловимо дрогнуло.

– Как Рощин? – пробормотала она. – Видишь ли, мой мальчик, я в девичестве тоже была Рощина. Мои предки из этих мест, собственно говоря, поэтому мы здесь и поселились. А ты откуда родом?

– Из Тулы, – пожал плечами Крыса. – Правда, Лесник, то есть наш воспитатель, говорил, что я, похоже, имею какое-то отношение к бывшим владельцам усадьбы, потому что они тоже Рощины. И деревня так называется. Тут до революции графская усадьба была. Знаете?

– Ну, конечно, знаю! – волнуясь, вскричала Ольга Викентьевна. – Это была усадьба моего прадеда. У него, помимо моей бабушки Веры Сергеевны, были еще младшая дочь Надежда и старший сын Михаил. Потомком Надежды ты быть не можешь, их мы знаем, они нас и нашли, а вот про Михаила никто из семьи ничего не слышал. Алекс не смог их найти, след оборвался. Точнее, не успел, потому что Алекс заболел и умер. И мы решили продолжить его дело, собрать всю семью. И тут ты. Боже, это же чудо, не иначе. Юра, ты слышишь? Это же чудо!

Юрий Федорович пробормотал в ответ что-то невразумительное. Я понятия не имел, кто такой Алекс, и вообще про всех упомянутых людей слышал впервые, но происходящее мне ощутимо не нравилось. И, как оказалось, неспроста. На следующий день мои будущие приемные родители позвали в гости Лесника, надавили на его любовь к прошлому и попросили раскопать историю потомков графской семьи.

Оказалось, что Лесник в свободное от работы время давно занимался тем же самым и успел довольно далеко продвинуться в своих изысканиях, так что много времени на то, чтобы привести в порядок его обрывочные архивные записи и дополнить их той информацией, которая имелась у Ольги Викентьевны, не понадобилось. Крыса действительно оказался прапраправнуком старого графа по отцовской линии, а значит, пусть и очень дальним, но родственником самой Ольге Викентьевне.

На практике это означало лишь то, что моя участь была предрешена.

– Мальчик мой, – не глядя мне в глаза, виновато бормотала Ольга Викентьевна, суетливо подкладывая кусок очередного пирога, – ты же должен понять. Я очень привязалась к тебе, но родная кровь важнее любой привязанности. Он – Рощин, понимаешь, Рощин… А кровь – не водица. Я не могу взять в семью чужого человека, а родного оставить в детдоме. Я никогда себе этого не прощу. Понимаешь, никогда. И Анна меня не поймет.

Кто такая Анна, я понятия не имел. Позже Лесник объяснил мне, что Алекс приходился сыном графской дочери Надежды, которую после революции увезли в Париж, а Анна была его дочерью. Именно Алекс с Анной и разыскали Ольгу Викентьевну, внучку Веры Рощиной. Впрочем, мне это было не важно. В тот момент