Читать книгу - "Шепот кружевных берез - Людмила Мартова"

соседка утверждала, что он вообще не курил, а заснул именно с сигаретой в руке, и пачку на столе нашли. Мягкую. «Бонд Стрит». Странный выбор для человека с неплохой зарплатой.

Я снова помертвел, потому что «Бонд Стрит» в мятой пачке были теми самыми сигаретами, которые я купил с денег Сильвестровны, когда ходил для нее за продуктами. Когда я пришел в себя в больнице, сигарет при мне не было, и я решил, что их предусмотрительно отобрали врачи. Однако, оказывается, я забыл пачку в квартире Рощиных, хотя мог поклясться, что не доставал ее из кармана. А купленный тогда же коробок спичек выронил на улице, где их подобрал Лесник и вернул мне. Выглядело это странно. По правде сказать, подозрительно выглядело.

С того дня мысль, что это я убил Марию Сергеевну, преследовала меня и днем, и ночью. Я просыпался от повторяющегося ночного кошмара, в котором раз за ра-зом поднимался к квартире Рощиных. В этом сне я звонил в дверь, мне открывала тетя Маша, пропускала меня в дом, потому что я просился в туалет, а я вместо этого поджигал шторы в гостиной, где спал на диване ненавистный мне тети-Машин муж, и убегал.

Конечно, в этой версии событий замечались прорехи. Почему тетя Маша не заметила, что я поджигаю штору? Как этот Аркадий Семенович успел так быстро заснуть? Зачем я достал сигареты? Хотя ответ на последний вопрос у меня как раз был. Скорее всего, машинально, когда полез в карман за коробком со спичками.

Так я это или не я? Мог я или не мог? Хотел ли я, чтобы вместе с противным мужиком погибли тетя Маша и ее не– рожденный ребенок? У меня не было ответа на эти ужасные вопросы, и поделиться терзающими меня сомнениями я ни с кем не мог. Даже с Лесником. В каждом его брошенном на меня взгляде я читал те же самые подозрения, что терзали и меня. Если Лесник и не знал, что пожар устроил я, то совершенно точно догадывался.

За месяц, прошедший с того проклятого дня, я похудел килограммов на пять, потому что практически перестал есть. Но ситуация стала еще хуже в тот день, когда на пороге нашей спальной комнаты появился он. Мышонок.

Я сидел на своей кровати у окна, листал потрепанную книжку про пиратов, которую взял в детдомовской библио– теке, пытаясь отвлечься от снедающих меня мыслей о совершенном преступлении. В комнате, как всегда, стоял привычный гул. Кто-то спорил, кто-то ржал над какой-то шуткой. Толик Бык хвастался опять, что на выходные его заберет тетя. Я делал вид, что читаю, но на самом деле просто смотрел на буквы и гонял в голове свои тревожные думы.

Внезапно все стихли. Я поднял голову. В дверях стоял Лесник, а рядом с ним Мышонок, осиротевший сын Марии Сергеевны. Сердце у меня екнуло. Он выглядел… не так. Да, совсем не так, как раньше. Я с первой нашей встречи помнил, что он всегда ходил в чистеньком и улыбался так, словно весь мир принадлежит ему. Сейчас Мышонок стоял на пороге, вцепившись в какой-то чемодан. Это была не сумка, не пакет, а настоящий кожаный чемодан с серебряными застежками, видимо, уцелевший при пожаре. Взгляд у него был как у человека, который заблудился и не понимает, куда попал.

Он стоял, чуть сгорбившись, и смотрел прямо перед собой, будто не видел ничего. Пальцы на ручке чемодана побелели от усилий. В моей груди снова что-то сжалось. Нет, не от жалости. Скорее, от злости на весь мир, на судьбу, на то, как все несправедливо. И одновременно от радости, что он здесь и я его вижу. А еще от мгновенного, острого, как удар плетью, стыда, что это я виной тому, что его тоже отдали в детдом.

Мне – сыну дворничихи-пьянчужки, отравившейся суррогатным алкоголем, тут было самое место. А ему, сыну офицера и врача, должна была казаться невыносимой мысль о том, что он теперь вынужден жить здесь, в не– уютной большой комнате, в которой стоят в ряд пятнадцать кроватей. Рядом с Толиком Быком, чуть что, кидающимся в драку, рядом с Мишкой Полоскуном, регулярно писающим в кровать, рядом со мной, убийцей его матери.

За моей спиной кто-то фыркнул:

– О, смотрите, какой богатенький приперся. А чемодан-то какой. Чисто как у буржуя.

Мышонок вздрогнул, опустил голову, уставился на свои ботинки, слишком начищенные для детдомовского мальчишки. Они странно неуместно смотрелись на затертом чуть ли не до дыр линолеуме, рядом с нашими стоптанными кроссовками и грязными тапками. Я бросил книжку на кровать и встал, чтобы он меня заметил и понял, что не один. Подошел к нему, не обращая внимания на шепот за моей спиной.

– Привет, – сказал я. – Проходи. Ты как тут?

Он поднял глаза. В них стояли слезы, но он держался, не плакал. Только губы дрожали.

– Тетка, папина сестра, отказалась меня взять к себе, – тихо проговорил он. – А больше у меня никого нет. Теперь.

– Вы же друзья, как я помню, – сказал Лесник и строго посмотрел на меня. – Вот и хорошо. Помоги товарищу обжиться. Покажи, где у нас что. И с остальными ребятами познакомь. Я буду надеяться, что вы подружитесь.

Он ушел, а мы остались стоять вдвоем напротив всех остальных. Я подхватил чемодан.

– А скрипка твоя где?

Вопрос прозвучал так глупо, что даже я это сразу понял.

– Мне она больше не нужна, – тихо ответил он.

– Пойдем. Там есть свободная кровать. Как раз рядом со мной. Будешь там спать.

Он кивнул, сглотнув. Мы пошли мимо ребят. Кто-то хмыкнул, кто-то отвернулся. Со мной не хотели связываться, потому что в детдоме я пользовался уважением среди пацанов. Толик Бык скривился, но я не обратил на его ухмылки никакого внимания. Мы подошли к пустой кровати, я поставил рядом чемодан, похлопал рукой по матрасу.

– Вот здесь будешь. – И повторил: – Если что, я рядом. Понял?

Мышонок снова кивнул. Он все еще молчал, но в его глазах уже не было того первого отчаяния, только усталость и какое-то робкое облегчение.

– Слышь, ты. – Толик Бык не собирался так легко сдаваться. – А как тебя звать-то? Кликуха у тебя есть?