Читать книгу - "Тайна Паганини - Наталья Николаевна Александрова"

— Ну… долго объяснять, но в общем…

— Так я и знала! — с пафосом произнесла мамуля. — Ты взрослая женщина, тебе тридцать два года, и ты совершенно не умеешь отвечать за свои поступки!

— Остановись! — Я еще больше повысила голос. — Мне сейчас некогда выслушивать твои нравоучения.

Вот сама не ожидала от себя таких слов, но вырвались. И пока мамуля недоуменно молчала, я продолжала:

— Мама, я ненадолго. Пару ночей всего, потом уйду. Дело в том, что у меня обстоятельства…

Я хотела рассказать ей про наследство, но не успела, потому что мамуля опомнилась и заорала:

— У тебя всегда обстоятельства! Ну никак не можешь ты свою жизнь устроить по-человечески! И мне всю жизнь мешала, из-за тебя все! Можешь ты понять, что мне уже шестой десяток лет, что для меня Александр Феоктистович — это последний шанс?

— Кто такой Александр Феоклисович? — оторопела я.

— Вот! — торжествующе заявила мамуля. — Ты даже не даешь себе труда запомнить имя моего мужа.

«Да замучилась уже их по именам называть…» — подумала я, но ничего не сказала вслух. Все же ночевать мне где-то нужно, так что лучше не нарываться на скандал.

— Мама, — я сделала последнюю попытку, — мне только на одну ночь. Просто сейчас уже поздно…

— Я говорила тебе, что Александр Феоктистович будет недоволен, если чужой человек станет спать на его кровати?

Ого, прямо как в сказке про трех медведей: «Кто спал на моей кровати и помял ее?»

— Ну, говорила, но…

— Так вот, не говори теперь, что я тебя не предупреждала! — торжествующе заметила мамуля. — Так что мой окончательный ответ: нет, нет и нет!

Вот, значит, как… Единственная дочь на улице, а ей квартиры жалко на одну ночь.

И пока я, обалдевшая от ее слов, придумывала ответ, мамуля добавила, что если я все равно ее не послушаюсь и попытаюсь проникнуть в квартиру без разрешения, то лучше и не пробовать, потому что она поменяла замки на двери.

После этого моя рука сама нажала на кнопку отключения.

После того как мы с соседской бабулей напились чаю, причем она не лезла ко мне с разговорами, за что я была ей очень благодарна, я решила, что выхода у меня нет и нужно ночевать в квартире деда. То есть теперь моей.

Ничего, что там нет спального места и тем более постельного белья, как-нибудь одну ночь перекантуюсь, все равно деться некуда.

Бабуля помогла мне спустить вещи вниз и помахала рукой вслед такси…

Водитель был настолько любезен, что помог донести вещи до самой дворницкой и денег взял по-божески.

Я закрыла дверь квартиры, заперла ее на замок и на мгновение прикрыла глаза, прислушиваясь к себе.

Это моя, моя собственная квартира, отсюда никто не может меня выгнать — ни выжига-хозяйка, ни собственная матушка с ее бесчисленными мужьями…

Здесь я дома.

Но вот ощущения настоящего дома все же не было — слишком странная, слишком необычная это была квартира, слишком много секретов она в себе таила…

Но все эти размышления я решила оставить на потом, хотя бы на утро — во-первых, известно, что утро вечера мудренее, а во-вторых, то есть как раз во-первых, я просто дико устала и хотела спать.

Я не стала открывать на ночь глядя тайные комнаты этой квартиры, не решилась устроиться там на ночлег — в одной из этих комнат я чувствовала бы себя как в музее, а в другой — как в мастерской… да, собственно, она и есть мастерская. Так что заснуть я бы не смогла ни в одной, ни в другой, да и негде там.

А в первых, так сказать общедоступных, комнатах бывшей дворницкой не было ничего необычного — ну, бедненько, простенько, но к этому мне не привыкать…

В комнате, что рядом с кухней, где буквально сегодня днем я поила чаем заразу Машку и этого подозрительного Арсения, еще стояла на столе сахарница. Был там старый диван, на который я посмотрела с сомнением — уж больно продавленный и грязный. К тому же еще и ободранный когтями.

Тут как раз хозяин когтей материализовался из ниоткуда, расселся на диване и посмотрел на меня твердым взглядом: мол, диван — его, так что мне тут ничего не обломится.

— Да уж вижу, — вздохнула я.

В дальней из трех этих комнат стояла узенькая кушетка, на ней лежал сложенный старенький плед.

Я только скрипнула зубами, вспомнив, что в квартире нет никакого постельного белья, и достала из чемодана купальное полотенце.

Оно было новое, девчонки на работе мне подарили, сказали: поедешь на море, там и воспользуешься. Полотенце было темно-синее, разрисованное веселыми дельфинами и осьминогами. Так что я накрылась пледом, положила под голову вместо подушки два свитера и, едва улеглась, почти тут же заснула…

Но очень скоро проснулась от странного и пугающего ощущения, что в моей комнате кто-то есть.

Я вздрогнула и резко села в постели.

Комнату заливал густой и липкий лунный свет, и в этом свете я увидела высокого человека с длинными волосами, в непривычной, отсылающей к далекому прошлому одежде. Человек этот ходил по комнате, заглядывая во все углы, он явно что-то искал.

Я испуганно проговорила:

— Кто вы? Как вы сюда попали?

Он повернулся ко мне, удивленно на меня посмотрел и вдруг проговорил умоляющим голосом:

— Помоги! Помоги мне! Прошу, помоги!

— Помочь? — переспросила я удивленно. — Чем я могу вам помочь? Я даже не знаю, кто вы такой!

— Помоги мне найти… — проговорил он, мучительно подбирая слова.

— Найти? Что найти?

— Помогите! — На этот раз он громко вскрикнул…

И от этого крика я проснулась — на этот раз на самом деле.

В комнате было темно, как в желудке у кита.

Никакого лунного света не было и в помине. Да и какая луна заглянет в подвал?

Но вот крик, от которого я проснулась, снова прозвучал — со стороны входа в квартиру снова донеслось:

— Помогите! Впустите! Прошу!

Только на этот раз голос этот был женский и звучал не в квартире, а из-за входной двери.

Я нашарила на стене выключатель, включила свет, спустила ноги на пол, нашла тапочки и прошлепала к входной двери, по дороге найдя и напялив халат, только его и успела вытащить из чемодана.

Из-за двери снова донесся истошный крик:

— Помогите! Впустите! Умоляю!

Я никого не собиралась впускать в квартиру посреди ночи, но на всякий случай выглянула в дверной глазок.

И ахнула.

Перед дверью стояла, привалившись к стене, женщина. И вся она