Читать книгу - "Неживой свидетель - Валерий Георгиевич Шарапов"

К «лихачу» в Госавтоинспекции отнеслись с прохладцей, инцидент даже не зарегистрировали должным образом. Подумаешь, какой-то шофер отстал от графика и вынужденно прибавил газу, нарушив правила! В лучшие времена недотепу попытались бы отыскать, слов нет, но не сейчас. Машина никого не сбила, ничего не повредила и краешком не задела, поэтому тратить на нее время в ГАИ посчитали неразумным.

Встретивший Бурцева старшина милиции Борис Борисович Коровин, инспектор дорожного надзора в подразделении при отделе ГАИ УВД райисполкома, открыл на столе тонюсенькую папочку, куда были вложены показания постового Журавлева И. С., видевшего факт нарушения ПДД. По описанию, на красный проехал грузовик «ЗИС-151», но не тот, который на четыре тонны грузоподъемностью, а малый, который только на две с половиной. Номер машины, выведенный белыми цифрами на черном фоне, постовой Журавлев запомнил, но в точности не уверен.

Майор попросил старшину проверить номер, затем забрал копию показаний и двинулся прямиком в лабораторию ОТО. Признаться, Бурцев не сердился на коллег из автоинспекции, не считал их безответственными. Он понимал, что они и без того совершили немыслимое. Под тем светофором за час следует свыше пятисот единиц транспорта, так неужели уделять внимание пустяковому нарушению?

Мартовская амнистия, надо сказать, поменяла приоритеты правоохранительных органов, приучив смотреть на некоторые вещи сквозь пальцы. Затевалась она с благой целью: освободить тех, чей срок не насчитывал более пятерки, то есть попавших на зону, что называется, по глупости, в силу ошибки или рокового стечения обстоятельств. Ни убийц, ни бандитов, ни изменников и расхитителей — по крайней мере, так было прописано в указе Президиума Верховного Совета.

В МУРе поначалу весьма расплывчато представляли, что ждет впереди. В коридорах управления перешептывались: мол, ничего страшного, обстановка изменится несущественно, выпускают тех, кто не представляет серьезной угрозы. Жизнь в который раз оказалась хитрее любых расчетов. Поначалу действительно казалось, что все идет по плану. А потом начали поступать первые тревожные сигналы. Как-никак, на волю в считаные месяцы вышло более миллиона человек. Сжатые сроки, суматоха, неразбериха. Где-то недоглядели, где-то поторопились, где-то попросту схалтурили… Словом, ошибок была допущена уйма.

То тут, то там всплывали случаи, когда на свободе оказывались те, кому не положено. Некоторых освобожденных некуда было пристроить: ни жилья, ни работы, ни поддержки. Кому-то честный труд оказался чужд по натуре, для другого — попросту недоступен, а многих не отпускало прошлое. Оступился раз, и старые кореша тебя из лап не выпустят, опять норовят затянуть в трясину.

Тюремное заключение ведь не просто так придумали, и даже не ради перевоспитания. Трудно сказать, способна ли камера переделать человека. Это при царе Горохе философы сочинили, сейчас наука на такие вещи смотрит иначе. Некоторых тюрьма перевоспитывает, некоторых — нет. Зато она разрывает связи с прежним кругом общения, и чем дольше срок, тем вернее они рвутся. А это значит, что, когда, отбыв срок, выходишь, дружки, подбивавшие тебя на преступления, давно про тебя забыли, да и жизнь их поразбросала. Так что в изоляции от пагубного влияния человек действительно меняется. Лишь особо упертые уркаганы, дорожащие своим криминальным авторитетом, остаются верны воровскому образу жизни, «держат марку» на воле и в неволе.

Амнистия, безусловно, требовалась позарез. Но прошла она, чего греха таить, неудачно. И сводки запестрели знакомыми фамилиями: те, кто вчера вышел досрочно, сегодня снова отметились в деле. На дворе еще только осень, а уже ясно, что местами ситуация выходит из-под контроля. Преступность подскочила на четверть, в отдельных регионах и более, причем по всем статьям: кражи, разбои, хулиганство. И убийства, к сожалению. Улицы, которые люди привыкли считать спокойными, вдруг стали таить в себе угрозу.

Среди этих улиц — Пятый Летний переулок. Добросовестный Андрей Рудзиев, перелопатив картотеку и архив, выяснил, что на этом пятачке до нынешнего сентября не происходило почти никаких происшествий.

Чтобы узнать это, пришлось изрядно попотеть. Для начала Рудзиев открыл, что в картотеке МУРа отсутствует карточка «Пятый Летний переулок», словно бы он ни по какому делу не проходил никогда. Но верить картотеке на сто процентов нельзя, она не идеальна. Ее запутанной системой нужно уметь пользоваться, и у младшего лейтенанта это получалось великолепно. Он поискал карточку «Парк имени Александра Серафимовича», поскольку инциденты, случавшиеся в переулке, могли быть привязаны к парку. Чудна московская география, чего и говорить!

Карточку он не нашел, но тут одна добрая душа подсказала, что посадки в Пятом Летнем на самом деле являются не парком, а сквером. В самых теплых, по-дагестански цветистых выражениях отблагодарив за подсказку, Рудзиев проверил карточку «Сквер имени Александра Серафимовича». Ничего! Тогда другая добрая душа, потевшая рядом в картотеке, предположила, что сквер получил свое название недавно, в 1949-м, когда скончался знаменитый писатель. Следовательно, в картотеке и в архивных делах посадки будут проходить под старым наименованием. Каким? Да кто ж его теперь знает! Вроде бы, по слухам, сквер Первого Мая. Как выяснилось, и эта наводка тупиковая.

Взбесившись, Рудзиев усадил вместо себя более терпеливого сержанта Варова разыскивать в картотеке скверы и парки Москвы, а сам принялся искать карточку трамвайного депо. К счастью, эта карточка нашлась, вот только лежала она не в алфавитном порядке. В записи значилось всего одно дело о проникновении пьяного хулигана. В июне 1948 года некий мужчина сорока пяти лет в сильном подпитии попытался пробраться на территорию депо, объясняя на КПП, что его сюда вызвали с ответственным поручением. Охранник, разумеется, не впустил пьяного мужика, но тот изловчился и все-таки пробрался в депо.

Когда же нарушителя порядка схватили и вызвали милицию, тот вдруг заговорил на иностранном языке. Как потом сам объяснил, хотел избежать ответственности, выдав себя за делегата от компартии Чехословакии. Причем объяснять пришлось чекистам. Почему? А вот почему. Естественно, ни чешского, ни словацкого, никакого другого языка мужик не знал, поэтому просто нес околесицу, вплетая временами в речь немецкие словечки, подслушанные в фильмах про войну. Лучшей идеи в затуманенном алкоголем мозгу не родилось.

Не паясничал бы, так отоспался бы в вытрезвителе, а поутру, выслушав нотацию, побрел бы восвояси. Или вовсе без нравоучений отпустили бы. Но иностранца, который говорит вроде бы по-немецки, милиция спешно передала в Комитет информации, как тогда называлось Министерство госбезопасности. А как иначе-то в сорок восьмом году?! И сегодня точно так же поступили