Читать книгу - "Неживой свидетель - Валерий Георгиевич Шарапов"

Во дворик въехал хромой мужчина с тележкой, немолодой, на вид ближе к шестидесяти, с широкой, но короткой бородой, в которой обильно проступала седина. Тележка в виде умело и надежно сколоченного деревянного ящика была приспособлена под передвижную точильную мастерскую, о чем говорили абразивный круг, тиски, набор наждачных оселков и другие принадлежности. К тележке крепился на проволоке крохотный колокольчик, оповещавший жильцов своим позвякиванием о приближении мастера.

Сейчас точильщиков в Москве становилось все меньше, хотя в первую послевоенную пятилетку их услуги пользовались немалым спросом. Катали мужички по дворам свои тележки и точили одиноким женщинам ножи и ножницы, попутно выполняя мелкий ремонт.

Видать, в провинции работа точильщика до сих пор помогает семьям сводить концы с концами, в Москве же надобность в ней отпадает. Времена меняются. Во-первых, у некоторых из овдовевших в войну баб подросли сыновья, которые теперь сами в состоянии наточить матери ножи с ножницами. Во-вторых, в столицу стягивается много людей, приезжают новые семьи, мужчин в городе прибавляется.

Оперативники остановили точильщика. Петр Герасимович Гусев был рад возможности поболтать, его постоянно уносило от темы в философствования о жизни, о семье, о труде и многом другом. Говорил он причудливо, витиевато, при этом сопровождая едва ли не каждое слово не менее причудливыми жестами растопыренных пальцев.

— Вы, Петр Герасимович, в этом дворе всех, наверно, знаете? — спросил Ефимов.

— Нет, конечно, не всех, что вы! Но многих, многих. Меньше людей ко мне обращаться стало, да. Но это хорошо.

— Чего же тут хорошего? — удивился Бурцев. — Вам же по карману бьет.

— Не о своей копейке радеть надо, — нравоучительно заметил точильщик, в очередной раз растопырив пальцы. — Надлежит о всеобщем благе помышлять, да. Чтобы в каждой семье царили лад и крепкий быт. Коли ко мне не ходят, значит, жить стали лучше, причем не только материально.

— Как это? — полюбопытствовал Бурцев, не торопя бородатого мастера.

— Вот лет пять-шесть назад катал я свою тележку и думал, почему вдовые бабы мне деньги несут. Невеликие суммы я просил, сущие гроши, так ведь и время-то нелегкое было. Одиноким женщинам каждый грошик считать приходилось. Не лучше ли вдове пойти к соседу, чтобы он ей за бесплатно ножи поточил. Но нет, не к соседу шли за помощью, а ко мне. По-вашему, нормально так жить?

— Ненормально, — согласился капитан. — Между соседями должна быть взаимовыручка.

— Молодой вы, всего не видите. Я вам о большем, чем простая взаимовыручка, толкую. Толкую я о порочности человеческой природы. Перед обществом впереди широкий фронт работ по перевоспитанию человека.

— Так уж ли порочна наша природа? — с улыбкой возразил Бурцев. — Знаете, я воевал. И товарищ мой воевал, служил старшиной минометной батареи. Кстати, награжден он медалями и орденом Славы первой степени, так-то! Скажу вам, на фронте мы сталкивались с разными случаями и чаще всего видели мужество, героизм, дружбу, взаимопомощь. Хорошо воспитаны советские люди, вы уж поверьте.

Майор умолчал о том, что тоже имеет награждения, включая орден Красной Звезды, полученный в боях за Кюстрин в феврале сорок пятого, где Олег Васильевич отличился.

— Спорить не стану, но и почивать на лаврах рановато, — упорствовал мастер, выставив вперед короткую бороду. — Много еще вокруг несознательных. Вот как вы объясните, почему небогатая вдовица мне деньги несла, вместо того чтобы у соседа помощи попросить?

— Не знаю, — честно признался Бурцев. — А вы что скажете?

— Причин две. Первая — война унесла много хороших, отзывчивых и трудолюбивых мужиков. Остались сплошь одни лежебоки. От такого помощи не дождешься. Пальцем о палец не ударит, сколько ты его ни умоляй. Никакого тебе добрососедства.

Бурцев с Ефимовым молча переглянулись, сгибая губы в глупой улыбке. Мастер сильно преувеличивал, рисовал прямо-таки всесоюзную катастрофу, но вместе с тем говорил и немало правильного. Цепкий ум у точильщика, этого отрицать нельзя.

— А вторая причина? — напомнил майор.

— Многие бабы стыда и совести лишились. Понятно, что война их такими сделала, но все же элементарная порядочность должна быть. Иной мужик и рад бы соседкам помочь, да его жена не пускает, потому что знает наперед: сегодня пошел другой бабе ножи точить, а завтра с этой бабой в загс побежит. Уводят, ох уводят мужиков из семей! По-вашему, нормально так жить?

— Наблюдательный вы человек, Петр Герасимович, и в человеческой природе разбираетесь неплохо, — похвалил Бурцев. — Надеюсь, сможете оказать содействие угрозыску. Знаете ли вы семью Нефедовых, жильцов из вот этой пятиэтажки, дом номер семнадцать?

— По фамилиям мало кого знаю. В лицо — другое дело. Карточки нет?

Фотографии покойного у Бурцева не было, но майор достаточно подробно описал внешний вид и одежду Нефедова.

— Знаю, я его жене ножи точил. Хороший человек, ответственный. Хоть и старый, немощный, по дому уже ничего сделать не в силах, но на дежурство ходит как по часам каждый обед. Сторожем он работает на какой-то базе. Что-то вроде Вторчермета, что ли… Не помню, боюсь соврать. А что с ним? Приключилось чего?

Бурцев не слышал вопросов Гусева. Майор наконец понял, о чем боялась проговориться вдова.

— Одну минуточку, Петр Герасимович! — прервал он точильщика. — Вы абсолютно уверены, что мы говорим об одном и том же человеке?

— По вашему описанию сужу, — твердо ответил Гусев. — Вижу его здесь постоянно. Как-то раз жена его, Марфа Петровна, показала на него со словами: «Вон мой муж на работу пошел».

Итак, ошибки не было, Гусев определенно говорил про убитого сторожа.

— Получается, что сторож заступал на дежурство во время обеденного перерыва? — переспросил майор.

— После обеда, если точнее, — поправил его точильщик.

Муровцы поблагодарили Гусева и направились к дому номер семнадцать. Нашлась разгадка тайны, которую хранила Марфа Нефедова. Пересказывая со слов мужа, как он свиделся с Александром Клюшниковым, она проговорилась, нечаянно обронив: «Как-то раз на обед зашел». Бурцев пропустил фразу мимо ушей, однако вдова сообразила, что выдала супруга, поэтому поспешила свернуть разговор.

Получила объяснение и другая загадка. Ночной сменщик Михайлов отметил, что Нефедов с некоторых пор стал меньше мусорить, в том числе не оставлял на обеденном столе крошек. Как видно, Иван Пафнутьевич каждый день в обеденный перерыв самовольно оставлял склад, чтобы подкрепиться и отдохнуть у