Читать книгу - "Тайные войны спецслужб. Англосаксы и Ватикан - Иосиф Борисович Линдер"

до бунта, — писал очевидец, — в Старую Руссу прибыл, бог знает откуда и зачем, отставной поручик польской службы Сверчковский и остановился в городе у тамошнего винного откупщика»[118]. Во время мятежа поляк лично подстрекал поселенцев к бунту. После ареста при нем обнаружили более 20 тысяч рублей и списки всех генералов и офицеров Новгородского военного поселения. Спустя некоторое время Сверчковский покончил с собой в Тихвине. Учитывая огромную по тем временам сумму и подробнейшие списки всего (!) офицерского состава, получить которые простому отставному военному или иному гражданскому лицу было, мягко говоря, «невозможно или до крайности затруднительно ввиду их секретности», мы имеем все основания считать бунт в военных поселениях одним из классических эпизодов тайной войны.

Выводы из мятежа военных поселенцев в Старой Руссе были сделаны (даже по меркам нашего времени) практически мгновенно. Императорским указом от 8 ноября 1831 г. Новгородские военные поселения были преобразованы в 14 округов пахотных солдат. Поселенные батальоны расформировали, поселенные роты переименовали в волости, управление которыми вверили головам, избираемым из среды хозяев командирами округов. Дети пахотных солдат более не зачислялись в кантонисты, а по достижении двадцатилетнего возраста определялись на службу в резервные батальоны на общих основаниях. Пахотные солдаты 5-го округа, не принимавшие участия в бунте, были полностью освобождены от оброка, а их дома и другие строения было приказано поддерживать полностью за казенный счет.

Тринадцатого июня 1831 г. в командование русскими войсками в Польше вступил генерал-фельдмаршал граф И. Ф. Паскевич. К тому времени он осознал, что необходимо осуществлять постоянный надзор за ситуацией на Кавказе не только при воинских частях и гарнизонах, но и в населенных пунктах на Черноморском побережье с их многонациональным составом населения. Отправляясь на усмирение польского восстания, Паскевич обратился к Бенкендорфу с письмом, в котором предлагал учредить в Закавказском крае секретную военную полицию.

Двадцать четвертого июля Николай I, с учетом замечаний А.Х. Бенкендорфа, начальника Почтового департамента А. Н. Голицына и военного министра А. И. Чернышёва, утвердил проект создания секретной военной полиции. Для ее деятельности казначейством отпускались денежные средства в сумме 8750 рублей.

Военный полицмейстер, заведовавший секретной полицией, состоял под непосредственным начальством командующего Кавказским отдельным корпусом. Одновременно полицмейстер доносил обо всем, что происходит в крае, и до сведения шефа жандармов. Военный полицмейстер назначался из числа штаб-офицеров Кавказского корпуса с обязательным переводом его в Корпус жандармов. Главе этой новой секретной службы оперативно подчинялись штаб-офицеры Корпуса жандармов в Астрахани, Ставрополе и Тифлисе. Также в распоряжении военного полицмейстера находились пять помощников из числа офицеров Корпуса жандармов для наблюдения по Грузии, Имеретии, Мингрелии, Грузино-Ахалцыкской области, Армянской области, по Мусульманской провинции и Дагестану. Перлюстрация подозрительной корреспонденции и доставление сведений командиру Кавказского корпуса возлагались на тифлисского почтмейстера.

Для эффективной работы военный полицмейстер должен был иметь «благонадежных секретных агентов из разного сословия людей для разведывания и собирания сведений в провинциях, полках, высших судилищах, портах, таможнях, карантинах, при иностранных консулах, приезжающих от азиатских правительств, и вообще при всех иностранцах»[119]. Таким образом, секретная военная полиция являлась не только органом политического сыска, но и органом военной контрразведки, причем не только во всех воинских частях и гарнизонах, но и «на означенной под надзор территории».

И это было не случайно. На Кавказе расширялась тайная война России с Англией, Францией, Турцией и Персией, а после поражения польского мятежа значительное число польских инсургентов приняли участие в боевых действиях горцев против русских войск. Это противостояние в различных формах продолжается и в XXI в… Геополитические интересы никогда не исчезают с политической арены — это одна из аксиом тайной дипломатии.

Примечательно, что за несколько дней до приезда Паскевича в Царство Польское А.С. Пушкин писал П.А. Вяземскому, что мятежников «надобно задушить, и наша медленность мучительна. Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря, мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был впрочем наш образ мыслей…»"[120]

Паскевич действовал решительно и в августе взял Варшаву. После этого поражение мятежников стало вопросом времени. Летом 1831 г. Национальное польское правительство безуспешно пыталось предложить польскую корону Австрии, Пруссии и Франции. В сентябре и октябре 1831 г. остатки польской армии бежали от русских войск в Австрию и Пруссию, где были интернированы и разоружены. Крепости Модлин и Замостье сдались.

Государь, однако, опасался возможного влияния «заразы нравственной» на молодых русских офицеров. Еще 14 сентября в письме к Паскевичу он рекомендовал обратить особое внимание на поведение офицеров, их связи и чаще подвергать ротации части Варшавского гарнизона. Для русских офицеров, несущих службу в Царстве Польском, подготовили секретную инструкцию о правилах поведения. В ней раскрывались методы, с помощью которых польские инсургенты вызывали идеологические симпатии к полякам и/или банально вербовали российских военнослужащих. Особое внимание уделялось воспитанию у молодых (как наиболее подверженных стороннему влиянию) офицеров неприязни к проявлению польского национализма.

Наиболее точную политическую оценку поражения Польского восстания дал Д. Давыдов, прекрасно знавший изнутри суть «освободительной» борьбы:

«Во всех единодушных, всеобщих и национальных восстаниях все без изъятия сословия добровольно вооружаются; так поступили Испания и Россия, но не вследствие угроз, разорительных пени, побоев, заточения или виселицы, как то было в Польше. Здесь добровольно восстали только шляхетство, духовенство и войско, с трудом возбужденное к восстанию своими генералами и офицерами, принадлежащими шляхетскому разряду; хотя средний класс и крестьяне умножили ополчение рекрутами, но не добровольно, а были отторжены от своих семейств народным правлением и своими помещиками. Находясь в рядах мятежников, они сражались храбро; это свойство славянских народов, но от рекрутского набора они скрывались в лесах. В солдатском же звании, коль скоро представлялся им случай к побегу, они в самую благоприятную эпоху для польского оружия немедленно и с радостью удалялись в жилища свои. Они нетерпеливо ожидали исхода войны, каков бы ни был результат ее, и при первом известии о взятии Варшавы никакая власть не могла уже удержать их в рядах ополчений. <…>

Отчего же происходит то равнодушие крестьян и среднего класса к этому предмету, которого усиливались достигнуть духовенство и шляхетство польское? Оттого, что везде и всюду духовенство и шляхетство, не довольствуясь наслаждениями вещественными, алчут сверх того и почестей, власти, известности и славы, тогда как среднее и низшее сословия ограничивают желания свои улучшением ремесленничества, добрым урожаем, выгодным сбытом своих произведений и покровительством законов против насилия сих высших сословий, всегда ропщущих на твердое и благоразумное правительство, которое не терпит их своеволия»[121]. Эта характеристика человека опытного в партизанской войне и хорошо знавшего