Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

как у геолога, вспоминающего трудные экспедиции, – воду доставляют редко. Чаще возят боеприпасы. Потому что боеприпасы – это победа, а вода – это комфорт. Комфорт, дети мои, на войне излишен. Иногда, правда, привозят воду. Но замороженную. Большими такими кусками льда, которые надо грызть, оттаивать под мышками или, на крайний случай, разбивать прикладом.

Кто-то из нас, еще не утративший гражданской чистоплотности, робко поинтересовался насчет гигиены.

– Гигиена, – инструктор закатил глаза к небу, которое, как известно, равнодушно к бытовым вопросам, – гигиена – это когда у тебя сухие носки. Всё. Остальное – буржуазные излишества и происки вражеских маркетологов, придумавших шампунь с кондиционером.

Мы замолчали, поражённые простотой и величием этой формулы.

Впрочем, простота формулы выяснилась не сразу. Первую неделю мы ещё пытались соблюдать правила гражданской жизни: умываться по утрам, чистить зубы, менять носки. К концу второй недели умывание сократилось до ритуального смачивания лица из той самой общей бутылки. К концу третьей мы поняли, что сухие носки – это действительно роскошь, доступная лишь тем, кто догадался завернуть запасную пару в гермомешок, а не использовал его для конфискованной сгущёнки.

Баня, о которой мечтали романтики, существовала. Инструктор не врал. Баня была. Её организовали в землянке силами третьего взвода, и с инженерной точки зрения это было сооружение гениальное и одновременно безнадежное, как проект вечного двигателя. В землянке поставили буржуйку, на буржуйку водрузили бак с водой, воду нагрели. Пар, следуя законам физики, устремился вверх. Но поскольку землянка – это, в сущности, большая нора с потолком в сорок сантиметров, пар уперся в потолок, недоумённо помедлил и растекся горизонтально, создав эффект тропического леса на уровне пояса. В этом лесу сидели голые бойцы и пытались мыться. Вода, разумеется, никуда не уходила. Землянка – это вам не городская квартира с канализацией. Вода стояла на полу, медленно подбираясь к щиколоткам, смешиваясь с чернозёмом и превращая процесс мытья в принятие грязевых ванн.

– Первый взвод моется, – объявил инструктор, заглянув в землянку и оценив масштаб гидротехнической катастрофы. – Вторым творят.

Что именно творят вторым, он уточнять не стал. Мы и так поняли: творят историю.

К концу месяца мы усвоили главное гигиеническое открытие современности. Лучшая баня – это влажные салфетки. Они не требуют воды, не оставляют луж, не парят, не топят и не создают ложных надежд на скорое возвращение к цивилизации. Они помещаются в нагрудный карман, их можно носить на теле, и они не замерзают – в отличие от воды, которую привозят раз в неделю и которую потом надо отбивать прикладом, как мамонтовую тушу.

Влажные салфетки стали нашими персональными Сандунами. Мы протирали лица, шеи, руки и, в особо торжественных случаях, подмышки. Мы экономили каждую салфетку, как партизаны экономили патроны. Мы передавали их друг другу по наследству. Мы знали, что на передке, где воду не возят вовсе, салфетка станет валютой, сравнимой разве что с батарейками для тепловизора.

– Тепло, – сказал инструктор как-то вечером, глядя, как мы пытаемся растопить буржуйку сырыми ветками. – Вы сейчас думаете: «Главное – тепло. Вот будет печка, тогда заживем». Ошибаетесь. Я вам больше скажу: тепло – это роскошь, к которой вы привыкли и от которой вам предстоит отвыкнуть. Через месяц вы поймете, что тепло в жизни – не главное. Главное – не наступить на мину, не попасть под «Град» и не проспать смену. А согреться можно и движением. Или, на худой конец, влажной салфеткой. Она, знаете ли, тоже греет, если её предварительно натереть.

Он не шутил. Через месяц мы действительно перестали мёрзнуть. Точнее, мы продолжали мёрзнуть, но перестали придавать этому значение. Холод стал фоном, как шум ветра или далёкие разрывы. Мы спали в одежде, потому что раздеться – значит замерзнуть, а проснуться по тревоге голым – значит умереть. Мы научились засыпать сидя, стоя, на ходу и даже, говорят, во время бега, хотя лично я такого рекорда не ставил.

Спать приходилось по шесть часов. Это был максимум, отпущенный нам расписанием, тревогами, нарядами и внутренним убеждением инструктора, что сон – это тоже форма изнеженности.

– Шесть часов, – говорил он, – это санаторно-курортный режим. На передке будет два-три. А то и ни одного, если противник активный. Так что высыпайтесь сейчас. В смысле, не высыпайтесь, конечно, откуда вам выспаться, но старайтесь.

Мы старались. Мы падали на нары и отключались за секунду, как будто кто-то щёлкал рубильником. Мы спали под гул генератора, под храп соседа, под звуки вечерней поверки и утреннего подъёма. Мы спали так крепко, что однажды половина взвода проспала артиллерийский налёт учебного противника и была наказана внеочередной перекопкой чернозёма.

– Молодцы, – похвалил инструктор. – Хороший сон – признак чистой совести. И отсутствия фонарей.

И все-таки, несмотря на холод, грязь, недосып и гастрономические изыски в виде гречки с мясом неизвестного происхождения, мы держались. Мы смеялись над инструктором, над собой, над чернозёмом, над замёрзшей водой и над мышами, которые действительно приходили за пирожками и действительно, кажется, состояли на службе у противника.

Мы учились воевать. Или выживать. Что, в сущности, одно и то же.

– Живой, – подводил итог инструктор, глядя на наши чёрные от пыли и недосыпа лица, – это уже победа. Потому что пока одна половина человечества изобретает средства убивать быстрее, точнее и с меньшим расходом калорий, другая половина – наша половина – учится выживать. И если для этого нужно есть паштет шомполом, мыть голову влажными салфетками и считать теплом собственную перегретую от бега кровь – значит, так тому и быть. Он помолчал. – А сгущёнку, кстати, я вам верну. В бою.

Мы не поверили. Но через месяц, на передке, когда кончился паёк, а вода превратилась в монолит, крайний справа достал из самого укромного уголка разгрузки ту самую банку, которую инструктор якобы конфисковал ещё в учебке.

Инструктор, оказывается, тоже умел шутить. Или, как говорят в Одессе, это была не конфискация, а реквизиция с правом последующего добровольного возвращения. В нужный момент. В нужный момент, когда живой – это уже победа, а сгущёнка – это почти счастье.

«Грибы»

Посвящается тем,

кто выходил в строй и не вернулся.

Музыкантам, игравшим до конца.

Часть первая

Контракт

Всё началось в военкомате. Вернее, не в военкомате – туда нам с такими статьями было нельзя. В обычном офисном здании на окраине города, где на дверях не было вывесок, а в коридорах пахло свежим ремонтом и ещё чем-то неуловимо казённым.

Очередь была человек сорок. Разные лица: угрюмые, весёлые, испуганные, решительные. Кто-то в камуфляже, кто-то в спортивных костюмах, кто-то в деловых костюмах, будто на собеседование в банк пришёл.

Заполняли анкеты. Проходили медкомиссию – быстро, по-военному, без очередей и поликлинического хамства. Потом – беседа со службой безопасности. Вопросы были простые: судимости? долги? проблемы с законом? родственники за