Читать книгу - "Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов"

пошёл мстить за предательство, которого не было на войне, но которое расцвело пышным цветом здесь, в этом «мирном» аду.

Здесь кипят другие битвы. Общественные организации снимают фотоотчёты, как отправляют «гуманитарку на передовую» – стиральные машинки, видимо, жизненно необходимые в окопе. Но помочь тому, кто вернулся в инвалидной коляске, неинтересно. Нельзя. Не «патриотично». Фуршеты, концерты «за своих», флажки в Instagram. В глазах – только деньги. На устах – «за победу». Сплошная, оглушающая ложь, в которой тонешь, как в трясине.

И я понимаю теперь. Тот ад за ржавой табличкой был адом смерти, но и адом предельной правды, братства, последней ясности. Этот ад здесь – ад забвения, предательства и тихого, будничного убийства душ. Ад, где господа, призывавшие «бороться до конца», жили в подвалах лишь на словах, а на деле – в тепле и довольстве. Где друзья уходят к победителю, потому что «ты теперь инвалид», а он – «при деньгах». Где пасынок готов убить отчима – инвалида СВО – за гору хлама.

Машина набирает скорость. Лето за окном слепит. Я закрываю глаза и вижу не солнце, а ту самую табличку. Она поворачивается ко мне, как страшный калейдоскоп, обеими сторонами сразу: «Добро пожаловать в ад» и «Прощай». Одна надпись – для въезжающих туда. Другая – для возвращающихся сюда. И оба раза она значит одно и то же.

Инструктор

Инструктор появился перед нами как явление природы, причём явление запоздалое и крайне суровое. С виду он походил не столько на обстрелянного былинного богатыря, сколько на сказочного разбойника, которому надоело грабить, и он пошёл на государственную службу от скуки. Лицо его хранило следы многочисленных перекопок, глаз смотрел так, будто собеседник уже лежит в воронке и только делает вид, что живой.

– Значит, так, – сказал он, окинув взглядом три десятка добровольцев, прибывших защищать Родину и заодно проверить, действительно ли она так бескрайна, как пишут в учебниках. – Вы, я вижу, насмотрелись телевизора. Думаете, война – это счастливые лица в чистой форме, бритые подбородки и бодрые рапорты о взятии высот? Ошибаетесь. Форма у вас будет, но чистой она пробудет ровно до первого чернозёма. А чернозём здесь, – он сделал паузу, давая нам прочувствовать величие момента, – особенный. Он оказался прав. Украина, которую мы представляли по школьному Тарасу Шевченко как край пьянящих трав и безбрежных нив, на поверку явила нам чернозёмное бешенство. Это была субстанция, не описанная в учебниках географии. Чернозём вел себя как живое существо: он засасывал берцы, хватал за голенища и категорически отказывался отпускать добычу.

– Война, – продолжал инструктор, расхаживая перед строем с таким видом, будто репетировал эту лекцию лет десять, – это даже не тот, кто лучше стреляет. В кино вы видели ковбойские вестерны: первый выстрелил, попал в муху, все упали, оркестр играет туш. Или китайские боевики: крик «мяу», ребро ладони, шея хрустит – враг повержен, можно пить чай. Забудьте. Война – это тот, кто умеет бегать как горный козёл, причем бегать весь контракт. И копать. Копать чем угодно: шомполом, консервной банкой, зубной щеткой, на худой конец – носом. Потому что лопаты у вас, конечно, не будет. Лопата – это миф, предмет культа, о ней рассказывают бывалые, но никто её никогда не видел.

Мы слушали и записывали на подкорку.

– И ещё, – добавил инструктор, понизив голос до доверительного шёпота. – Мыслить вам теперь не положено. Военный человек – это человек, у которого функцию мышления заменили на функцию исполнения. Будешь думать – погибнешь. И хорошо, если быстро, а то будешь лежать в чернозёме и думать: «А зачем я, дурак, подумал?» Побеждает тот, кому эту дурацкую идею – думать – выбили из башки ещё в учебке.

С фонарями такая же история. Не дам я вам фонари. Не нужны они. Ночь здесь, знаете ли, темна и, как верно подметил классик, украинская. А под звёздами и без фонаря видно – через месяц привыкнете. И видеть будете не хуже филина, и на ветки перестанете натыкаться. А если дать фонарь – вы его включите, и враг вас сразу заметит. И какой тогда смысл был в «темна украинская ночь», спрашивается?

Мы загрустили. Без фонарей, без лопат, без права на размышление. Оставался только юмор.

– Кстати, о юморе, – сказал инструктор, будто прочитав наши мысли. – Один мудрый еврей, провожавший меня когда-то на срочную службу в те времена, когда СССР ещё был, а я ещё был молод и глуп, сказал мне фразу, которую я запомнил на всю жизнь. Он сказал: «Сынок, вы в детстве бегали по двору с деревянными пистолетами и орали «пух-пух, ты убит». Пистолеты стали настоящими, патроны – боевыми, смерть – не игрушечной. Но игра, сынок, осталась той же. И если ты не будешь относиться к ней с юмором – тебе станет невмоготу». С тех пор, – инструктор мечтательно прищурился, – я на войне как в санатории. Шучу. Смеюсь. Иногда плачу, но тоже с юмором.

Отдельной и, я бы сказал, возвышенной наукой в учебке стояло питание. Точнее, то, что нам предлагали считать питанием, а мы, по молодости и наивности, ещё пытались называть едой. Инструктор подошел к вопросу с характерным для него размахом диалектика.

– Вы, я вижу, приехали сюда с мамиными пирожками. У кого-то в рюкзаке, я уверен, завалялась банка домашних огурцов, а кто-то, – он прищурился на крайнего справа, – вообще везёт с собой пол-литра сгущенки, надеясь пить чай по вечерам.

Крайний справа покраснел и попытался спрятать сгущёнку за спину, но было поздно.

– Запомните раз и навсегда. Домашние пирожки – это прекрасно. Пирожки – это любовь, забота, детство, воспоминания о бабушке. Но здесь пирожки – это враг. Они крошатся. Они пахнут. Они привлекают не только товарищей, но и, извините, мышей. А мыши на войне – это уже диверсионно-разведывательная группа. За мышью придёт кот. За котом – любитель кошек. И вместо ночного боевого выхода у вас будет ночная охота за чужим котом, который на самом деле ничей. Так что давайте сразу без нежности.

Пирожки были изъяты.

– Теперь о главном, – продолжил инструктор, доставая из кармана пластиковую бутылку, видавшую виды и, кажется, помнившую еще Олимпиаду–80. – Вода. В гражданской жизни вы потребляли воду так, будто она течет из крана бесконечно. Вы мылись, стирали, поливали цветы и даже, я не исключаю, мыли посуду с открытым краном. Забудьте. Отныне ваша норма – бутылка на двоих. Хочешь – пей, хочешь – умывайся. Хочешь – умывайся питьем, хочешь – пей умывание. Это вопрос личной гигиенической философии.

Мы задумались. Философия оказалась сложной, особенно когда бутылка одна, а лиц двое, и оба с утра небритые.

– На передок, – голос инструктора стал мечтательным,