Читать книгу - "49 ночей в салоне «Камелия» - Сури Ко"

не захотела. Чтобы любить человека, необязательно знать его до последней строчки. Мне достаточно того Вону, которого я помню. Сейчас. Здесь. Того, кто стоит передо мной.

Вону провел пальцами по корешку книги, ласково касаясь своего имени, вновь там найденного.

– Вону… – позвала его Чжина. – Почему вы не спрашиваете? То, что моя память вернулась, значит, что и в книге моей жизни появилась новая запись. Но почему вы не спрашиваете о записях в книге Соль Чжины?

Вону внимательно посмотрел ей в глаза.

– По той же причине, что и вы, Чжина. Я хочу встретить вас целостной, с прожитой жизнью, со своим видением мира, такой, какая вы есть на самом деле. Не по описаниям, не по записям. И если позволите догадку… сейчас вы, должно быть, очень растеряны.

Память Чжу Хондо и память Соль Чжины вернулись одновременно. Соль Чжина – переродившаяся, но хранящая воспоминания о своей прошлой жизни.

«Кто же я теперь? Чжу Хондо, которую любил Чжи Вону? Или Соль Чжина, которая вновь полюбила его? И если так, что станет с той жизнью Соль Чжины, о которой Вону не знает?»

– Вам понадобится время, чтобы принять правду.

– Спасибо, Вону… – тихо сказала она. – На самом деле мне так много хочется рассказать. Но я не могу выдать все сразу и от этого еще больше путаюсь. Когда я разберусь в своих чувствах… тогда расскажу. Все. Без остатка.

Чжину тронуло то, как бережно он давал ей это время. Она чувствовала: ее понимают.

– Я… хочу, чтобы вы жили. – Голос Вону словно удержал ее на месте. – Я каждый день представлял, как все было бы, если бы я остался жив. Наверное, сейчас мне было бы около ста лет. Я стоял бы перед вами с морщинистым лицом и затуманенным взглядом. И все равно я хотел прожить эту стареющую жизнь. Хотел смеяться с вами, плакать, ссориться, волноваться, снова и снова влюбляться. Прожить с вами каждый опыт, который дает жизнь. Я каждый день представлял нашу общую старость.

Он сделал паузу.

– Но я умер. А вы – нет. У вас впереди еще столько будущего, столько встреч и предстоящих дней. Вы слишком молоды, чтобы умирать. Я хочу вас спасти. Даже если вы выбрали смерть, я сделаю все, чтобы вернуть вас обратно. Чжина… вы согласитесь прожить хотя бы до ста лет?

Она не знала, что ответить.

«Смогу ли я жить? Смогу ли снова выбрать жизнь?»

Девушка отвела взгляд и молча подошла к окну. За стеклом снег падал и таял, напоминая скорее дождь.

«Сколько времени у меня осталось?»

Сквозь запотевшее стекло виднелся светлый лес. Застывший снег таял, и на концах синих ветвей дрожал алый отблеск.

«Когда зацветут камелии… что тогда станет со мной?»

– Чжина…

Зовущий ее голос. Стоит только обернуться – он всегда там.

Чжина шагнула к нему и вдруг, не сдержавшись, крепко обняла. Прижалась к такому знакомому, такому тоскливо желанному телу и обхватила его еще сильнее. Вону осторожно, словно прикасаясь к чему-то бесконечно драгоценному, погладил ее по спине. Из этого нежного теплого объятия Чжина не хотела уходить.

* * *

Ночь на острове Тонбэк. Пошел снег. Мелкие редкие снежинки мягко кружили над белым полем, где собрались люди с мотыгами и кувшинами в руках. Все они задумчиво смотрели вниз. Покхи пробормотала:

– Весеннюю зелень я выкапывала и чего только ни находила… но такое впервые.

В снегу, скрытое от глаз, лежало нечто прозрачное, твердое и холодное. Лед.

– Похоже, это последний снег. Пойдемте за льдом, – сказала мадам Ё Сунджа.

Так среди ночи гости вышли добывать лед. Осторожно раздвигали снег, выискивая его под белой пеленой. Просьба мадам принести лед в редких, на вид очень дорогих лунных кувшинах[61] вызывала недоумение, но никто не возражал. Все бережно складывали прозрачные глыбы в хрупкие сосуды.

И вот у камина в гостиной один за другим выстроились кувшины. Картина была до того странной, что Покхи украдкой косилась на них.

– А лед-то… для чего он?

– Всему найдется применение.

Сунджа улыбнулась так, что невозможно было понять, о чем она думает.

Из граммофона зазвучала «Песня надежды»[62]. Может, из-за далекого, чуть царапающего голоса, будто стирающего границу времени, казалось, что они шаг за шагом входят в старинный салон, полный грусти и романтики. Женщина в возрасте, с аккуратно уложенными седыми волосами и в пурпурном шелковом платье. Мадам Ё Сунджа, словно героиня классического кино, окинула взглядом салон «Камелия».

Вону, прислонившись к окну, читал книгу. Чхансу, заложив руки за спину, внимательно рассматривал цветочные горшки. Покхи смотрела на картину «Жизнь в розовом цвете», висящую на стене. Чжина гладила Бари и осторожно подходила к Покхи. Дуёль и Чжихо подкладывали дрова в камин. Ису, прислонившись к пианино, улыбалась, наблюдая за ними. Все они были спокойны и красивы, как цветы, распустившиеся именно там, где суждено.

Сунджа позвала всех:

– Это камелиевый чай. Тот самый, что мы пили при первой встрече.

Посетители салона один за другим устроились на диванах в гостиной. Сжимая чашку в ладонях, Чжина сказала:

– Кажется, это было так давно. Мы тогда и мы сейчас совсем разные.

В чашке с алым настоем медленно распускался красный цветок, раскрывая нежные лепестки.

– На острове начали цвести камелии, а это значит, что и ваше время уходить уже близко, – спокойно сказала Сунджа. Когда раздался ее ровный голос, в комнате стало тихо. – Бутоны, что казались мертвыми, погребенными под тьмой и метелью, все же пережили зиму и распустились. Все, что рождается, такое маленькое и такое красное… и потому особенно трогательное. Даже у старого человека, стоит ему увидеть цветок, сердце сжимается.

– И правда, какая красота… – выдохнула Покхи, глядя на камелию в чашке.

– А мне кажется, Покхи, вы куда красивее, – улыбнулась Сунджа. – Помню нашу первую встречу. Вы тогда плакали.

– Я?

– Да. Плачущая Покхи была прекрасна, как цветок. Du bist wie eine Blume[63], – произнесла Сунджа на безупречном немецком и улыбнулась ей так, словно любовалась цветком. – Пожалуй, это будет долгая история…

К тому времени Бари уже устроился у нее на коленях. Все незаметно притихли, полностью погрузившись в рассказ мадам.

* * *

В прошлой жизни я была медсестрой и уехала работать в Германию. Мне хотелось отправиться как можно дальше, туда, куда только можно добраться. Как меня мотало по воле времени и обстоятельств, всего и не перескажешь, но, так или иначе, я оказалась в Германии и прожила там долгие годы. Когда в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году я вернулась в Корею, мне было уже под семьдесят. Родные и друзья давно умерли, а мир изменился так сильно, что я в нем больше не узнавала себя. Рядом со мной не осталось никого. И тогда мне вдруг вынесли приговор: год жизни. Сказали, что дольше не протяну.

Я подумала: «Хватит». Для