Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

— Именно так, любовь моя. Но кричащая дневная звезда ещё снаружи, а сладкий ночлег ещё не настал. Время всем добрым принцессам быть в постели.

— Но я хочу остаться с Папой! Я скучала по нему, прошу, не заставляй меня уходить!

— У твоего папы и у меня много чего обсудить, сердце моё сладчайшее, любовь моя дражайшая. Но он вернётся к тебе вскоре. И тогда он споёт тебе перед сном, как пел когда-то, помнишь? Твоё сердце возрадовалось бы этому, да?

— Споёшь, Папа́? — спросила Пейшенс, ища в моих глазах. — Споёшь мне?

— Кон-нечно спою.

— Почему ты плачешь, Папа́?

Я закрыл глаза и прижал её ближе. — Я просто скучал по тебе, и всё.

— Я тоже по тебе скучала. Я так сильно тебя люблю.

— О, Боже, помоги мне, я тоже тебя люблю.

— Идём же, Пейшенс. Ступай со сладкой сестрицей Морганой.

Мой ангел разжал хватку лишь неохотно, осыпав мои щёки поцелуями, прежде чем выскользнуть из моих объятий. Сердце моё разрывалось надвое, отпуская её, но всё здесь всё ещё казалось застывшим на острие ножа — я не смел рисковать, подвергая её опасности столь скоро после воссоединения. Облизнув окровавленные губы, Пейшенс подошла к вампиру, с которым прибыла, укутанной в прекрасное красное платье и палантин из серой лисы. Взяв бледную руку Морганы, дочь моя повернулась ко мне и послала мне ещё один воздушный поцелуй, глаза блестели, точно серебро во тьме.

— Доброутро, Папа́.

— Сладких снов, м-малышка.

Она покачала тогда головой, улыбаясь. — Вампиры не видят снов, глупый.

В пропитанном кровью дворе, по всем валам, царила ужасная неподвижность. Трупы застыли, мертвенные и гнилые, клыки блестели в голодных ртах. Солдаты с окровавленными клинками и бескровными лицами стояли парализованные, гадая, что, во имя Бога, может прийти следом. Ворон и Дева оба стояли наготове убить моих друзей, но Восс глянул на дочь, затем на сына, и ни единого движения не было растрачено, ни единого приказа дано. Тотчас Эттьен отстранился от спины Шарлотты, Кестрел подняла косу с горла Лаклана.

— Поговорим внутри, старый друг?

Я повернулся к нему тогда, дрожа от ненависти. — Говорить о чём?

— Сказал же тебе, разве нет. С кроваво-алым рассветом я научу тебя об Отступниках, Габриэль. Об обмане, что они сплели, и о гибели, что они принесли.

— Ничто из того, что ты скажешь, не будет иметь значения. Всё, что ты есть, — ложь.

— Зло я, через и насквозь. Слуга злу высшему, клянусь, что истинно. Но говорю тебе ныне, старый друг, всякой каплей крови, что я пролил, всяким городом, что я поработил, всяким младенцем, что я зарезал, — нет большего зла на этой презренной земле, чем то, которому служит твоя сестра. Дай мне поведать тебе ныне о той чуме, что мы нарекли Отступниками.

— Мы не можем ему верить!

Я обернулся на оклик Батиста, что эхом прокатился по кровавым валам.

— Ради Бога, ты не можешь ему верить, Габриэль!

Лаклан подтянулся на ноги, ловя ртом воздух. Горло сочилось кровью, он встретил мои глаза, его собственные полны слёз.

— Не делай этого, Габ.

— Больше крови я здесь не пролью. Любезность я предлагаю тебе, по обычаям Древних. Никакого требования не предъявлю я тебе, Габриэль. Никакого силка не расставлю тебе, никакой панихиды не сыграю тебе. И когда речь моя будет сказана, я предложу тебе простейший из выборов.

Аарон усмехнулся. — Преклони колени или умри.

— Твоими горлами мои легионы уже утолены, Аарон Дивок. Довольно для перехода в Августин, по меньшей мере. Не нужны мне твои остатки. Будь уход твоим желанием по окончании совета, я не буду гнаться за твоими шагами. В мире вы войдёте, и в мире можете уйти.

Чёрные глаза пали на мои, пустые, как свежие могилы.

— Я даже позволю тебе взять нашу дочь с собою, Габриэль. Коли пожелаешь.

— Нашу дочь?

— Так и есть. Мой старый друг.

— Тогда какой выбор ты предлагаешь? Выслушать твою херню, а затем уйти или…? Что? Какой ещё есть вариант?

— Присоединиться ко мне, разумеется.

Лаклан в самом деле рассмеялся на это, разделив недоверчивый взгляд с Аароном. Но хоть ярость во мне и кипела, ужас тошнотворен, ничто из этого не ослепляло. Я знал, что он сделан из чистейшего обмана, но в одном по крайней мере Фабьен Восс сказал правду.

Он мог бы нас убить.

Он мог бы перерезать нас всех.

И всё же…

Больше фигур собралось теперь в прихожей, бледных и прекрасных, — целый двор тонко одетых высококровок, которых он не потрудился пустить в ход. Хорошо обутые слуги парили рядом, держа подносы, уставленные полными до краёв кубками. Я стоял в оторопи, когда паж в ливрее Восс шагнул вперёд и предложил взять мой плащ. Вечный Король поклонился низко, томно и грациозно, рука простёрта к его замку. Бледное кружево стекало с его рукава, голова склонена, точно у благородного лэрда, приглашающего почётных гостей в свой дом.

— Войди свободно и по своей доброй воле.

Я мог чувствовать его глаза на себе, мысли касались моих, точно у любовника, точно у отца, что мне не отец. Я представил тогда своего ангела, холодного и твёрдого, но настоящего, Боже, настоящего в моих объятиях, и душа моя стыла при памяти о её бритвенной улыбке, о том, как она слизывала ту кровь с пальцев, точно…

Восс улыбнулся. Точно угасание всего света. И я вспомнил тогда дневник мамы.

Мертводнь даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик её знал.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я взглянул на своих братьев. Своих друзей. Своих людей. Затем обратно, на ту разверстую пасть.

И что я мог поделать, вампир?

Что я мог поделать?

Я вошёл внутрь.

XI

СЛОВНО ТЬМА НА РАССВЕТЕ

ГАБРИЭЛЬ ДЕ ЛЕОН, Чёрный Лев Лорсона, Спаситель Нордлунда и Меч Державы, склонил голову. Он вернулся в своё кресло, кожа скрипнула, когда он сел, ладони прижаты к вискам. Жан-Франсуа мог слышать темп его пульса, песнь сирен, что манила его всё ближе к гибельным скалам. Вампир писал стремительно, гладкое письмо текло с его пера. Но наконец он добрался до концовки, тех трёх роковых слов — не столь жутких, как два,