Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

из дьяволиц, что постучали той ночью в нашу дверь. Но из тени Морганы мой ангел полетел, бежа ко мне со слезами на ресницах и улыбкой, широкой, как небо. И когда она врезалась в мои объятия, не имело значения, что слёзы её были из крови, а уголки её улыбки окаймлены маленькими ножами жемчуга. Потому что она снова была в моих объятиях.

Она вновь была моей.

Моё дитя.

Моя…

— Пейшенс.

X

С КРОВАВО-АЛЫМ РАССВЕТОМ

— О, Габриэль.

Рука Жан-Франсуа была прижата к его мёртвому сердцу, голос его был шёпотом.

— О, ты, бедный ублюдок.

Угодник-среброносец вздохнул. Проведя руками по волосам, он сидел, согнув хребет и ссутулив плечи. Глаза его были прострелены багряными трещинами, прикованы к тому мотыльку, что бился о шар. Подтолкнув пустую бутылку сапогом, он пробормотал:

— Я хочу пить, холоднокровка.

— Ты сказал мне, что твоя дочь мертва, ты говорил…

— Жан-Франсуа.

Угодник-среброносец встретил глаза вампира.

Размазанные тенями.

Полные безумия.

— Я хочу пить.

Их глаза скользнули, каждый с другим, по каменному полу к двери. Там, в полоске света под железной скобой, виднелась тень.

— …Быть может, ты позовёшь Мелину принести ещё бутылку.

Глаза Габриэля скользнули обратно к вампиру, угли горели в холодной штормовой серости.

— Быть может… мы могли бы разделить глоток.

Шоколадные глаза блеснули на это, бледные губы изогнулись.

— Тц-тц-тц. Пытаешься отвлечь меня, mon ami. Стыдись.

— Никаких отвлечений. Никакой херни. Я хочу пить, Жан-Франсуа.

Улыбка вампира угасла, тёмные глаза заблестели. Все его пьяные от крови причуды последних ночей всплыли, взгляд меж ними углубился, и химия едва не трещала в воздухе. Он был лжецом, этот Габриэль де Леон. Змеем в обличье ангела. Но Жан-Франсуа втянул в грех достаточно невинных, чтобы узнавать другого грешника, когда видел его. И Габриэль де Леон не был чужд порочности, это было ясно.

И всё же…

— Как бы то ни было, — сказал летописец, — ты попросту не можешь оставить свой рассказ здесь. Твой враг лишь в ладони от тебя, и твоя дочь воскресла в твоих объятиях, и твои товарищи все застыли у порога смерти?

Вампир покачал головой, дивясь.

— Что, во имя Бога, ты сделал?

— Единственное, что мог, холоднокровка.

Угодник-среброносец поднялся из кресла, кожа скрипнула, когда он подошёл к окну на жеребячьих ногах. Он глядел за стекло, на пики перевала Хокспайр, что вставали в омрачённом тучами сумраке. Буря всё ещё бушевала снаружи, ветра хлестали древний камень, снега коркой легли на стекло. Но где-то там, Жан-Франсуа знал, Восс скакали жёстко, Железная Дева подходила ближе, всё ближе к концу этого человека.

Заплачу ли я при его смерти, как я ему сказал?

Или проще было просто солгать?

— Пейшенс цеплялась за меня, когда я поднимался на ноги, — сказал Габриэль. — Ноги мои дрожали так сильно, что я боялся, что не сумею встать. Но, выйдя на ступени замка, я взревел нашим людям держаться. Не складывать оружие, заметь. Не сдаваться. Но держаться, Боже, держаться один миг, пока я выцарапаюсь к сердцу этого безумия.

— Валентино был мёртв, истёк кровью на холодном камне, и меч его всё ещё свисал с моих онемевших пальцев. Глаза мои пали на Лаклана, на Аарона, сердце вползло в горло. Кестрел стояла наготове с косой у шеи Лаки, Аарон окружён грязнокровками на кровавом булыжнике за нею. И хоть первый был лишь в одном вздохе от обезглавливания, а второй — в одном ударе сердца от того, чтобы быть сожранным, оба всё же вздохнули при виде того бледного ангела в моих объятиях, что сжимал меня так туго, что я едва мог дышать.

— Брат, — шепнул Лаки.

— О, Габриэль… — выдохнул Аарон.

— Держать! — взревел я снова. — Уберите мечи!

Ошеломлённая, окровавленная, Шарлотта увидела девочку в моих объятиях, и она тоже взревела приказ. Со всех сторон двора, на стенах, солдаты, залитые кровью, попятились, глаза расширены, сердца колотились под холодным взором армии трупов вокруг них.

Они были недвижны. Все они. Тысячи и тысячи чудовищ, гнилая кожа и впалые глаза, мертвенная плоть и блестящие клыки, все удерживаемые совершенно неподвижными силой чудовища ещё большего. Его рабы глядели на него, и чертоги их умов звенели железом его приказа, и его дети глядели эбеновыми глазами на своего Вечного Короля.

Он стоял за мной. Увитый тем не-светом, столь горько-безотрадным, что он морозил душу.

— Нет дара больше, — улыбнулся Восс, — чем любовь к семье.

— Я скучала по тебе.

Слова были холодным шёпотом у моего уха. Дочь моя отстранилась из моих объятий, и сердце моё раскололось надвое при виде того, что щёки её были влажны и красны, а глаза подёрнуты розовой плёнкой кровавых слёз. Но улыбка…

Боже, помоги мне, та улыбка всё ещё была её.

— Я тоже скучал по тебе, малышка. Так сильно.

Пейшенс снова сжала меня, такая ужасная сила в её тонких руках, длинные чёрные волосы прилипли к крови на моём лице.

— Папа́ Фабьен сказал мне, что ты придёшь, но я ему не поверила.

— Папа́ Фабьен…

Пейшенс улыбнулась и смахнула волосы с моего лица, скользкого от пепла и крови. И когда она глядела на меня, мой прекрасный ангел, глаза сияли чистейшей радостью при виде отца, которого она обожала, она слизнула кровь с пальцев, точно джем с переполненной сладкой булочки.

— Где ты был, Папа́?

Я едва её расслышал, почти ослеплённый ужасом и яростью.

— …Папа́?

— Я был занят, малышка. Я пытался… я д-держал обещание.

— Кому?

Я запнулся тогда, глянув на своих друзей. Своих братьев.

— …Это больше не важно.

— Поговорим, старый друг?

Я взглянул тогда на Фабьена, сердце моё громыхало, разум почти сорвался с якоря. Он отступил, расплавленный фарфор, поведя рукой внутрь замка.

— Ты отпустил их. — Я глянул на своих друзей, своих людей, разбросанных, и забрызганных, и кровоточащих на мёрзлом камне. — Ты отпустил их, Восс.

— Отпустил? — Тонкая хмурь омрачила его совершенное чело. — Зачем бы я отпускал их, старый друг? Почётные гости, ты и твои. Теперь, когда вспыльчивость поостыла.

— Никаких игр. Никакой лжи, никакой херни…

— Папа́! — отчитала Пейшенс, серые глаза расширились. — Это дурное слово.

Фабьен улыбнулся тогда. — Хорошо воспитана, наша дочь, нет? Совершенный юный Принц.

— Я же сказала тебе, Папа́