Читать книгу - "Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф"

пред нашими дивящимися глазами мы увидели, как страшная рана Принцессы наконец затягивается, кости срастаются, и её болезненная бледность наливается теперь силой.

С расширенными глазами Рейн а Мэргенн поднялась с помощью Хоакина, дрожа, когда глядела на ту великую белую волчицу в изумлении.

— Боже на небесах. Диор…

С тихим скулом волчица лизнула окровавленную руку Принцессы. Захлёстнутая чувствами, Принцесса всё же обвила руками шею великого зверя, держась как за саму жизнь. Со всех сторон вокруг нас мы могли чувствовать бурю мыслей Развязанных — изумление пред своей победой, ужас пред своими потерями, оторопь пред новым обликом Диор. Они выглядели потрясёнными. Сбитыми с толку. Напуганными.

Мои мысли неслись, гадая, как, во имя Бога, всё это сталось. Но вот было объяснение — исцеление её ран, её странная живучесть, та неугомонность, что держала её месяцами на борту «Искательницы Рассвета». Разум Диор всегда был закрыт для меня, но зверь, что был Граалем, выглядел напуганным, уши отведены назад, прижата плотно к боку своей Принцессы. Феба приблизилась, протянув руку с мольбой, но зверь лишь зарычал.

— Это я, Цветочек, — взмолилась ведьма плоти. — Ты меня знаешь…

Волчица взревела тогда, остановив Фебу на месте.

— Как такое возможно?

Рейн оглядела свою возлюбленную, разноцветные глаза в изумлении. Хоть Диор и вздрагивала, она всё же позволила Принцессе провести нежными руками по своим щекам, вниз по шее. Мех был лоснящийся, густой, бледный, как снега минувших лет, и пропитан кровью.

— Что, чёрт возьми, происходит, Феба?

— Она Воскресла.

Принцесса и плясунья обе глянули на нас, когда мы заговорили. Матерь Марин выглядела столь же озадаченной, как они, и чёрный взор её блуждал от Диор к нам. Мы знали, что, верно, выглядели ужасом — ноги отсечены у колен, глаз раздавлен, волосы выжжены до самой кожи. Мы пробудимся завтра в том состоянии, в каком умерли, но всё же…

— Лиат? О чём ты говоришь?

— О чуде, Матерь. О том, что все мы узрели.

Феба зарычала, глаза вспыхнули. — О чём, мать твою, ты лепечешь, ты, д…

— Мы гадали, что вернуло Диор к жизни после того, как Бессердка убила её. Мы были рады счесть это чудом за неимением лучшего объяснения. Но, как ты сказала нам при встрече, ведьма плоти, лишь серебро может убить дитя Лунного Трона. Серебро, магия и холодные зубы возраста. Хоть Лилид и сломала ей шею, похоже, Диор вовсе не была убита.

Рейн нахмурилась. — Я не понимаю. Я видела, как Диор коснулась серебра в Мэргенне. И её пальцы так и не отросли после того, как их оторвали. Если она всё это время была дитя Лунного Трона…

— Но она не была им, — ответили мы. — Всё так, как сказала тебе наша языческая подруга, Принцесса. Дар Лунного Трона взывает к дитяти закатного плясуна лишь тогда, когда его родители убиты. Мать Диор мертва уже годы. Её отец, верно, погиб в Битве при Мэргенне. После того, как её рука была ранена, но прежде, чем сломанная шея успела её убить.

Феба тяжело сглотнула. В её уме я могла видеть ту великую белую волчицу, дерущуюся с Бессердкой в гробнице под Мэргенном.

Умирающую, защищая Рейн и Диор.

— Не может быть…

— Но должно быть так. Как ты называла своего мужа, ведьма плоти? Царственным бродягой? Человеком, что странствовал по миру, коим надеялся править, дабы лучше его понять? Похоже, вдобавок к походу от берегов Ашева до самой столицы, укладывать в постель уличных девок в Лашааме тоже было частью великого образования твоего Коннора. И оставлять за собою побочных дочерей — событием слишком уж обыденным.

— Дочерей… — Рейн взглянула на Фебу, коснувшись косы вечноузлов на своём горле. — Но если у меня его глаза, а у Диор его дары, это значило бы, что мы напо…

Диор заскулила, лизнув окровавленную руку Принцессы.

— Сёстры.

XVII

НЕБЕСНО

Долго пришлось ждать заката на следующий день, маркиз.

Хоть мы и только что избавили Августин от гибели, его защитники не желали высовываться из привратной крепости, покуда властвовала тьма. Те солдаты оставались в безопасности за своими укреплениями, предоставив нам искать укрытия в обломках. И хоть ночь была лютой стужи, мы были не в том положении, чтобы пока приближаться к тем вратам.

Загвоздка, разумеется, была в Диор.

Плясуны могут оборачиваться лишь с сумерками, а сумерки давно растаяли в ночи. Та великая белая волчица всё ещё стояла среди нас, и девушка, которую мы знали, проблёскивала лишь слабо за звериной синевой её глаз. И, по правде, никто из нас толком не знал, что с нею делать.

Мы не могли коснуться её мыслей, чтобы её унять, и Диор явно была в смятении, огрызалась, рычала даже на Фебу — казалось, лишь Рейн могла приблизиться, не расстраивая её. Принцесса а Мэргенн старалась как могла, но Диор оставалась неспокойной, и, по правде, её присутствие столь же тревожило её людей — большинство из коих всё ещё понятия не имело, как ко всему этому относиться. В конце концов решили, что Диор и Рейн должны переждать ночь одни в разрушенной часовне на западной стороне Плас-Сан-Антуан.

Никто не знал, что Принцесса шептала Граалю в те тёмные часы, — даже не спи они на святой земле, ни у кого, и у меня в том числе, недостало бы духу вторгнуться.

Рассвет следующего дня принёс стылый солнечный свет и жаркие разговоры. Развязанные Диор говорили приглушёнными голосами, собравшись вокруг малых очагов в разрушенных домах, обсуждая, что должно прийти дальше. Я могла бы дать ответ, разумеется, — дальше шёл освящённый клинок, трон Августина, конец мертводня. В моей голове, как ни странно, эта перемена не изменила ничего. Но мои раны не заживут до заката, а тащиться по кровавой слякоти на кровавых культях, чтобы делиться мнениями, мне было невмоготу.

Хоть несколько десятков защитников и вышли из привратной крепости, чтобы начать мрачный труд сожжения тел, никто ещё не подходил к нашей площади — солдаты Августина явно всё ещё не знали, как нас понимать. И так минул беспокойный день, и большая часть нашего отряда наверстывала отчаянно нужный сон, борясь с тревожными мыслями и выскребая, какую могла, снедь средь запустения в кильватере Вечного Короля.

Близился закат, когда мы услышали движение. Глянув к привратной крепости, мы увидели отряд в несколько сотен, выступавший под знаменем дома Августин — золотое поле с единорогом