Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

уверить себя в том, что, рассказав обо всем Ладлоу, я, вместо его одобрения, вызову гнев, и он будет думать, что я стараюсь заставить его поверить в невероятную историю о невероятных событиях. Я никогда не слышал и не читал о подобных случаях. Я считал, что мой случай абсолютно уникален, и расскажи я о нем, мне поверят не больше, чем если бы я заявил, что деревянное полено способно говорить. Однако теперь было поздно отступать. Я был виновен в серьезном и преднамеренном умолчании. Я стоял на пути, с которого нельзя было свернуть, и должен был идти вперед.

Лучи утреннего солнца разогнали мои страхи, и ко мне вернулось мужество. В назначенное время я снова предстал перед Ладлоу. Он был более бодрым, чем я ожидал его увидеть, и в глубине души я высмеял себя за прежние опасения.

Немного помолчав, Ладлоу напомнил мне о том, что он всего лишь один из тех, кто занят осуществлением великого и дерзкого замысла. «Поскольку каждый из нас смертен, — продолжал он, — каждый должен в свое время уступить своё место кому-то другому. Любой из нас стремится найти себе преемника, чтобы его место занял человек, которого выбрал и подготовил он сам. Никоим образом не следует приносить в жертву общему интересу все наши личные пристрастия и привязанности. Если эти чувства живут и служат великой цели, их следует считать полезными и достойными похвалы, и какую бы строгость и суровость ты мне не приписывал, мало найдется людей, более снисходительных к личным привязанностям, нежели я.

Ты не сможешь понять, пока не окажешься на моем месте, какой глубокий, какой всепоглощающий интерес я испытываю к своему наставничеству, и как я заинтересован в его успехе. Я лучше встречу тысячу смертей, чем узнаю, что ты оказался предателем. Последствия любого твоего нечестного поступка будут роковыми для тебя, это правда, но есть души, созданные из благородного материала, они больше страдают от тех бед, которые навлекли на других, чем от тех, которые навлекли на себя. Они скорее сами подвергнутся позору, чем подвергнут позору или смерти своего благодетеля.

Может быть, и твоя душа создана из такой материи. Если бы я так не думал, ты никогда бы не привлек мое внимание, и поэтому к твоей верности, откровенности и стойкости, должно быть, прибавится чувство некоей ответственности за моё счастье и благополучие.

И все же я от тебя ничего не требую на этот счёт. Если ты сам за собой не сможешь углядеть, ты нам не подойдёшь. Существует множество причин, по которым ты станешь хранить верность. Задачу ничего не скрывать от меня выполнить несложно. Вот скрыть все от других — это действительно трудно. С первой задачей ты, конечно же, справишься, когда в этом возникнет необходимость, ибо зачем тебе что-то скрывать или обманывать меня? Разумеется, ты не совершил никакого преступления, никого не грабил, никого не убивал, никого не предал. Если же это не так, то ты не должен бояться, что будешь наказан или впадёшь в немилость, если признаешься, и скрывать из-за этого вину. Ты можешь не бояться дальнейшего разоблачения, поскольку у меня нет никакого интереса губить тебя или предать позору. И какое из зол больше: то, что воспоследует из твоего признания в самом грязном убийстве, даже перед мировым судьей, или то, что неизбежно произойдет при малейшей твоей попытке хоть что-то скрыть от меня или проявить какую-то нескромность в отношении других?»

Вы не можете себе представить, с какой подчеркнутой серьезностью он произнес эти слова. Если бы в этот момент Ладлоу смотрел бы на меня пронизывающим взором, если бы я заметил, что он наблюдает за мной и стремится проникнуть в мои тайные мысли, я бы выдал себя и погиб. Но он не поднимал глаз, и ни словом, ни взглядом не показал, что имеет какие-либо подозрения на мой счет. После паузы он продолжал говорить в более мягком тоне, в то время, как весь его облик, казалось, выражал душевное волнение:

«Я не знаю, как убедить тебя в полной истинности моих слов. Несть числа хитроумным уловкам, к которым мы прибегаем и которые увлекают нас на опасный и скользкий путь. Тому, что мы не видим, мы не верим, или не обращаем на это внимания. Над нашими безумными головами бывает занесён меч, но мы, смотрящие себе под ноги или по сторонам, и не подозреваем о грозящей нам неотвратимой опасности. В таком случае мы не заметим ее, пока она не возникнет прямо перед нами или пока не будет уже позади. Я не могу отдёрнуть завесу и показать тебе карающего ангела. Всё может быть тихо и спокойно, а смертельная опасность может быть совсем близко и дремать до тех пор, пока её не пробудит месть. Моя роль заключается в том, чтобы поощрять тебя в хороших делах и удерживать от зла. Я очень хочу, чтобы ты имел представление о всех обстоятельствах, которые должны определять твоё поведение, но чем ещё я могу убедить тебя?»

Последовала новая пауза, которую у меня не хватило смелости нарушить. Вскоре он заговорил снова:

«Может быть, ты помнишь свое посещение на Рождество в *** году кафедрального собора в Толедо? Припоминаешь?»

Я тут же припомнил все события того дня. У меня была причина их помнить. Я сильно встревожился, когда Ладлоу напомнил об этом дне, потому что сразу засомневался, не использовал ли я в тот день свои чревовещательные способности. Но по счастью, это был почти единственный подобный случай, когда они мне не понадобились.

Я сказал: да, я помню этот день очень хорошо.

«И все же, — сказал Ладлоу с улыбкой, которая, казалось, должна была смягчить его жесткие слова, — я думаю, что твои воспоминания не так точны, как мои, и твое знание простирается недостаточно далеко. Там ты впервые встретил одну женщину, чей так называемый дядя, а на самом деле ее отец, настоятель этого старинного собора, жил в голубом каменном доме, третьем по счету от западного угла площади Сант-Яго. »

Всё это было именно так.

«Эта женщина, — продолжал Ладлоу, — влюбилась в тебя. Страсть сделала ее глухой ко всем требованиям долга и женской скромности, и она во время последующих ваших встреч в соборе сделала тебе немало авансов, которые ты не замедлил ей вернуть, поскольку она была красива и соблазнительна. Поскольку не только ваш покой, но и ваши жизни зависели от того, чтобы вас не заподозрили, вы были очень