Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

собой никакой вины и не было преступлением, мое упорное молчание придавало этому обстоятельству совсем иной характер и, конечно же, вызывало подозрение и недоверие. Но какой еще был у меня выход? Молчать об этом. Навлечь на себя ужасное наказание, которым каралась измена. Угрозы Ладлоу все еще звучали в моих ушах и заставляли трепетать мое сердце. Как мне избежать опасности? Скрыть от всех то, что я скрыл от Ладлоу? Как можно заподозрить или доказать, что я обладаю таким даром? Кто сможет выдать меня, пока я сам себя не выдам?

Размышляя подобным образом, я решил, как того требовал Ладлоу, быть с ним откровенным во всем, за исключением этой моей тайны. И в самом деле, сказал я себе, такой поворот судьбы ужасен. Если то, что говорил Ладлоу, правда, меня ждёт жуткая катастрофа. Но моя решимость так же быстро вернулась, как и пропала, при одной только мысли: кто сможет выдать меня, кроме меня самого? Если я буду всё отрицать, кто сможет это доказать? Никто никогда не узнает истины. Чужие подозрения никогда не смогут перейти в уверенность. Даже я сам не могу утверждать этого, потому что моим словам никто не поверит.

С помощью такого вот самообмана я старался укрепиться в своей отчаянной решимости. Ладлоу вернулся в назначенный срок. Он сообщил, что миссис Беннингтон ожидает меня на следующее утро. Она готовилась к отъезду в свой загородный дом, где предполагала провести лето и куда собиралась взять и меня. А по сему, сказал Ладлоу, мы увидимся снова только через несколько месяцев. «Ты, — продолжал он, будешь в буквальном смысле слова оторван от общества. Твоими главными, если не единственными, компаньонами будут книги и твоя новая знакомая. Она ведет совсем не светский образ жизни, так как придерживается необычных понятий, касающихся важности богослужения в одиночестве и благочестивого уединения. Она будет посвящать много времени чтению религиозных книг. Какое-то время она будет проводить в уединенных прогулках в своей карете ради моциона. Немного времени останется на еду и сон, поэтому до тех пор, пока тебе не удастся нарушить ее распорядок, ты будешь предоставлен самому себе. Таким образом, у тебя будет больше времени для того, чтобы поразмыслить над тем, о чем мы с тобой говорили в наших беседах. Ты сможешь приехать в город, когда тебе захочется увидеться со мной. Меня почти всегда можно будет найти здесь. »

Хотя мне и не терпелось увидеть миссис Беннингтон, мне еще больше хотелось избавиться от той тени, которая стояла между мной и Ладлоу. После небольшой паузы я отважился спросить, есть ли какое-либо препятствие для меня на том пути, по которому он уже направил моё любопытство и честолюбие?

Он с глубочайшей серьезностью ответил, что мне уже известно, каким должен быть мой следующий шаг. Если я готов считать его своим исповедником во всем, что касается моего прошлого, настоящего и будущего без исключений и оговорок, кроме тех, что можно отнести на счет недостатка памяти, то он охотно выслушает меня.

Я сказал, что готов.

«Мне незачем напоминать тебе, — продолжал он, — о последствиях утаивания или обмана. Возможно, о своем прошлом ты рассказал все, что достойно внимания. Моё предостережение, в основном, касается будущего. До сих пор твое прошлое почти не имело отношения к твоим будущим целям. От тебя требуется рассказать о прошлом потому, что оно очень важно для твоего будущего. Тогда... но это слишком неожиданно. Пойди и час подумай, поразмысли. Вспомни всё, проверь себя как следует и приди к абсолютно честному и неизменному решению, потому что та минута, когда ты примешь на себя это новое обязательство, сделает тебя другим человеком. От этого момента будет зависеть или твое счастье, или твоя погибель. »

Этот разговор происходил поздно вечером. После того, как я согласился отложить на час свою исповедь, мы с Ладлоу расстались, и он сказал мне, что оставит дверь своей комнаты открытой, и как только я буду готов, я смогу придти к нему.

Я пошел к себе в комнату и целый час провёл в волнении и нерешительности. Мои мысли были теми же, что и прежде, но они всколыхнулись с новой силой. Но меня обуяло злосчастное упрямство, и я утвердился в своем намерении скрыть от Ладлоу одну вещь. Мы часто не хотим с чем-либо расстаться, но не по каким-то разумным причинам, а благодаря тем неудобства и неприятностям, которые мы из-за этого испытываем. Чем эти вещи опаснее для нас, тем больше мы их лелеем. Наше любимое зелье — это яд, который обжигает нам внутренности.

Спустя некоторое время я прошел на половину Ладлоу. У него был очень серьёзный вид, но он был полон благосклонности. После того, как несмотря на все мои усилия казаться спокойным, я дрожащим голосом объявил о своем желании выполнить требуемые условия, он стал задавать мне различные вопросы, касающиеся моих ранних лет.

Я знал, что ради достижения требуемой цели нашу беседу следовало вести в форме вопросов и ответов, и когда я думал о характере Ладлоу, испытывал тягостное чувство, как из-за его непревзойденного искусства ставить вопросы, так и из-за его проницательности. Сознание того, что я скрываю свою тайну, заставило мою разыгравшуюся фантазию облечь моего друга в одежды инквизитора, цель вопросов которого — добиться истины и изобличить лжеца.

Однако в этом отношении мне пришлось полностью разочароваться. Все его вопросы были простыми и обыденными. Они выдавали его любопытство, но не подозрительность, и все же были такие моменты, когда я замечал, или думал, что замечаю, некоторое неудовлетворение, которое выражали его черты. А когда я подошел к тому периоду моей жизни, который заканчивался отъездом в качестве его компаньона в Европу, его молчание длилось дольше, чем бы мне хотелось, и оно было более задумчивым. После беседы, начавшейся поздно и длившейся несколько часов, настало время ложиться спать, и мы договорились продолжить ее на следующее утро.

Когда я лег в постель и начал мысленно перебирать все подробности нашего разговора, мною овладело чувство тревоги и беспокойства. Мне казалось, множество признаков указывают на то, что Ладлоу не был полностью удовлетворён моими ответами. Я вспомнил, что во взглядах, которые он время от времени бросал на меня, проглядывало нечто не поддающееся определению, похожее на смесь гнева и сожаления. Со страху мне чудилось, что его лицо принимало какое-то недоброе выражение с оттенком жестокости. Тщетно я прибегал к своей обычной софистике. Тщетно убеждал себя в непроницаемости своей тайны. Тщетно старался