Читать книгу - "Виланд - Чарлз Брокден Браун"

и без сомнения, мир охотно принял бы у него из рук этот труд; но увы! этот и все другие планы, связанные с надеждами на счастье и славу, были обречены на внезапную гибель и полное крушение.

ГЛАВА VI

Теперь настало время упомянуть имя человека, с которым у меня связаны самые бурные переживания. Я подхожу к его описанию с дрожью отвращения. Именно сейчас я начинаю понимать трудность взятой на себя задачи; но отступиться от нее было бы слабостью. При мысли об этом человеке у меня стынет кровь и начинают дрожать руки. Позор моей трусливой и слабой душе! До сих пор я рассказывала обо всем достаточно хладнокровно, но сейчас я должна прерваться. Я не говорю, что это страшное воспоминание возьмет верх над моим мужеством или собьет меня с намеченного пути, но я не в состоянии сразу преодолеть свою слабость. Мне нужно немного отдохнуть.

Я несколько раз заходила к себе в комнату, чтобы собраться с силами и продолжить рассказ. Не поставила ли я перед собой задачу, которая выше моих сил? А если это так, если в самом начале моего пути у меня подгибаются колени и я валюсь с ног, то что же будет, когда мне придется погрузиться в пучину такого ужаса, с которым не соприкасалась ни одна душа, о котором не говорили ничьи уста? Я слабею и отказываюсь от своего намерения, когда думаю об этом, и все же мои колебания продлятся недолго. Мой замысел поведать вам все до конца зиждется на твердой решимости, и хотя я могу порой прерываться и колебаться, все же я буду продолжать, пока не расскажу все.

Ты, о самый роковой и могущественный из людей, какими словами описать мне тебя? Какие слова мне выбрать для этого? Как мне изобразить непостижимость твоих тайных целей? Но не стану забегать вперед. Позволь мне, если можно, перейти на более спокойный тон. Позволь мне сдержать наплыв чувств, который может лишить меня разума и воли. Дай мне заглушить в себе муки, которые вызывает у меня упоминание твоего имени. Позволь мне, хотя бы на время, не думать о тебе как о человеке, обладающем дьявольскими свойствами. Дай мне забыть о том зле, которому ты был причиной, и помнить лишь о той безмятежности, которая царила средь нас, когда появился ты.

Однажды в солнечный полдень я стояла в дверях своего дома и увидела какого-то человека, шедшего вдоль по берегу реки. Его поступь была неторопливой и небрежной, и в ней не было того изящества и той легкости, которая отличает человека из общества от простой деревенщины. Его поступь была неуклюжей и тяжелой, как у крестьянина. Его фигура была грубой и непропорциональной. Плечи широкие и квадратные, грудь впалая, голова опущена, тело обычных размеров, длинные и худые ноги — таков был его внешний вид. Его костюм вполне соответствовал его облику: шляпа с опущенными полями, потрепанная непогодой, плащ, скроенный и сшитый, по всей видимости, деревенским портным, синие шерстяные чулки и подвязанные ремнями башмаки, которых никогда не касалась щетка и которые потеряли цвет от пыли.

В его облике не было ничего примечательного: таких людей часто можно было встретить на дороге среди зреющих полей. Не могу объяснить, почему он привлек моё особое внимание, разве только потому, что мне редко приходилось встречать подобных людей, кроме как на дороге или в полях. По этой лужайке ступали только те, кто наслаждался прогулкой и красотой окружающей природы.

Он шел медленно, часто останавливаясь, словно изучая свой путь, но ни разу не взглянул в сторону моего дома, как бы позволяя рассмотреть себя. Затем он вошел в заросли кустарника и исчез из виду. Я провожала незнакомца взглядом, пока могла его видеть. Если его образ и остался в моей памяти после того, как он ушел, то только потому, что моя голова не была занята ничем более существенным.

Я продолжала так стоять еще с полчаса, рассеянно думая об этом страннике и стараясь, насколько мне позволял мой жизненный опыт, на основании внешности незнакомца составить представление о его внутреннем мире. Я размышляла о той связи, которая обычно существует между сельским трудом и невежеством, и предавалась пустопорожним мыслям о том, как просвещение сможет разорвать эту связь и о том, как сбудутся мечты поэтов. Я спрашивала себя, почему плуг и мотыга не могут стать орудиями труда каждого человеческого существа, и раздумывала, как можно сделать сельский труд источником приобретения знаний и красноречия, или, по крайней мере, можно ли их соединить.

Наскучив себе этими размышлениями, я вернулась в кухню, чтобы заняться хозяйственными делами. По обыкновению у меня была только одна служанка, девушка приблизительно моего возраста. Я хлопотала около очага, а она находилась рядом с входной дверью, когда кто-то постучал. Служанка открыла дверь, и тут же чей-то голос произнес: «Послушай, добрая девушка, не дашь ли ты жаждущему путнику стакан молока?» Она ответила, что в доме ничего нет. «Ах, да осталось же что-нибудь вон там, в молочной. Ты так же, как и я, знаешь, хотя Гермес тебя этому и не учил, что каждая молочная — это дом, но не каждый дом — молочная. » На эти не вполне понятные ей слова девушка повторила, что ей нечего ему дать. «Ну ладно, — ответил странник, — тогда ради святого милосердия, дай мне стакан воды. » Девушка сказала, что пойдет к роднику и принесет ему воды. «Нет, дай мне чашку, и я уж сам схожу. Я не хромой, и руки у меня не связаны, и пусть меня заклюют черные вороны, если я заставлю тебя идти туда. » Она дала ему чашку, и путник отправился к роднику.

Я молча слушала этот диалог. Слова, произнесенные человеком, стоявшим за дверью, произвели на меня странное впечатление, но что особенно меня поразило, так это голос, который их произнес. Он был очень необычен. Голос моего брата и голос Плейела были благозвучными и энергичными. Я напрасно воображала, что таких голосов ни у кого больше нет. Теперь я поняла свое заблуждение. Не могу передать то впечатление, которое произвёл на меня голос незнакомца, и не могу описать, насколько в нем смешались сила и мягкость. Он произносил слова с отчетливостью, которой мне не приходилось слышать. Но это было еще не все. Этот голос был не только чист и благозвучен, но его акценты были такими четкими, а модуляции такими выразительными, что казалось, могли тронуть даже