Читать книгу - "Эти вечные кости - Мэгги Ферн"

ее приготовил или почему простое блюдо выглядит таким… изысканным. Как произведение искусства.

Острая мысль пронзает меня: я, оказывается, вовсе не одна.

Принятие этого факта я силой отодвигаю на задворки сознания, когда, наклонив рельефную крышку подноса к губам, жадно поглощаю содержимое. Насыщенный вкус курицы с травами взрывается на языке, вырывая из меня невольный стон. Я не несу таинственный суп внутрь, а остаюсь сидеть в дверном проёме, почти не пользуясь столь же изящной ложкой, жадно набрасываясь на еду. Хлеб за ночь под дождём размяк, но я съедаю каждую крошку.

Чувство сытости согревает желудок, несмотря на то что еда холодная. Сердце падает при виде опрокинутой чашки. То, что служило крышкой, слетело, выпустив содержимое. Мысль о том, что это мог быть горячий шоколад или кофе, едва не вызывает слёзы, хотя вероятность этого невелика. Шоколад — дорогой импортный продукт. Порошковый вариант был тем, что мы могли получить, и то редко в Новом Эдеме. Это было особым лакомством, особенно в те ночи, когда пустыня остывала.

Мой взгляд скользит по густому лесу, окружающему поляну, стараясь не задерживаться на вечно меняющихся тенях и тумане. Я собираю тарелки и направляюсь к ручью, чтобы как можно лучше их вымыть. Зачем? Не знаю, просто кажется, что так надо, а меня вот-вот настигнет приступ паники. Когда вечером я снова оставляю их снаружи, чашку я забираю — для питьевой воды. Это куда удобнее, чем складывать ладони чашечкой или использовать большой лист, от которого толку примерно столько же, как и от моих пальцев. С наступлением темноты я натягиваю края потрёпанной подушки на уши, надеясь, что тот, кто придёт забрать посуду, останется доволен и не выйдет из теней.

6

Маяк и Беглянка

Arsonist’s Lullaby — Hozier

Молли

Следующие две недели проходят почти так же, как первая. Мой неведомый благодетель приносит еду, спички, наколотые дрова, постельное бельё и средства для уборки. Иногда он оставляет строительные материалы и вещи, которые я могу использовать, чтобы обустроить домик. Но однажды я сильно поранила руку, и тут же лес содрогнулся от оглушительного рёва. Я вскрикнула и в безудержном ужасе бросилась к дому; вскоре инструменты перестали появляться. Вместо них появилась ещё одна изящная миска с аптечкой.

Это место словно существует в собственном измерении, вне времени. Оно подчиняется иным законам — причудливой смеси всего, из чего соткан наш мир.

Когда солнце достигает зенита, я отправляюсь в лес — всё глубже, всё дальше от домика и спасительного ручья. Я вздрагиваю, когда под ногой громко хрустит ветка, и мои попытки двигаться незаметно кажутся в лучшем случае смешными. Непонятно, зачем я крадусь, если не считать того, что я определённо не одна. Я никогда не бываю одна — как и дома, но здесь чужие взгляды почему-то не кажутся столь угрожающими.

Я по-прежнему незваная гостья, принимающая помощь, не зная, какой ценой она мне обойдётся. Мысль о том, что моим спасителем может оказаться ещё один капитан Фэйн, вызывает у меня тошноту. Поэтому я вышла из дома с твёрдым намерением стать более самостоятельной, пока не смогу уйти по своей воле. Для этого нужно накопить припасы.

Порции еды всегда щедрые, так что откладывать часть про запас несложно. Более того, я хочу хоть немного выровнять правила игры — встать на одну ступень с тем, кто дёргает за ниточки. Хотя бы раз.

Живот урчит при мысли о еде, хотя меня кормят хорошо. Приносят столько всего нового, что я едва сдерживаю восторг. Когда я впервые увидела маленькие коричневые плитки, завёрнутые в золотую фольгу, я почти боялась их пробовать. Горьковато-сладкий вкус шоколада, взорвавшийся на языке, стал почти библейским переживанием — из моего горла вырвался гортанный стон.

Теперь шоколад присылают каждый раз.

За мной наблюдают.

Пристально следят.

Как за крысой в лабиринте.

По спине пробегает дрожь, когда я прохожу под большим деревом. Что-то шепчет у меня за шеей, заставляя ускорить шаг. Я сжимаю сумку, которую смастерила из потрёпанного постельного белья и изношенной верёвки со второй бельевой сушилки. Я никогда не считала себя мастерицей — кроме живописи…

Мои шаги резко замирают при звуке разбивающихся волн — тех самых, к которым я шла уже несколько часов. Но дело не в них, а в просвете между деревьями… в ониксовой основе чудовищного строения, от которого у меня перехватывает дыхание. Мне не нужно видеть остальное, чтобы понять, что это.

Маяк возвышается скорее как предостережение, нежели как путеводный огонь. Сердце бешено заколотилось в груди, когда земляной мускус леса наконец сменился солёным бризом океана.

Это ведь то, чего ты хотела, верно? Узнать «то», даже если не можешь узнать «зачем».

Ты хотела увидеть, напоминаю я себе.

Прямо перед тем, как развернуться и убежать.

Снова.

Он

Гнилостный привкус во рту — лишь второе по силе испытание после оглушающей боли, расцветающей в моих клыках. Она расходится волнами, прокатываясь по каждому дюйму моего тела. Маленькое создание в моих руках извивается и скулит.

Прошло три дня с тех пор, как мой маленький человечек бродил вокруг моего маяка. Даже сейчас я чую её аромат сирени на ветру — он манит меня, словно космическая насмешка. Насмешка, в которой я вечно остаюсь объектом шутки, пока пью из этого жалкого существа.

Хвост Асраи резко бьёт по воздуху; лёгкие уже почти не получают воздуха, а руки цепляются за меня. Как и все создания под воздействием моего укуса, оно отчаянно жаждет освобождения — даже если это означает верную смерть.

Из моего горла вырывается болезненный звук — я всё сильнее раздражаюсь от его метаний. Даже укус моего когтя остаётся незамеченным, когда я вскрываю вену на запястье этого ничтожного создания. Это пустая трата крови, но чем меньше этой отвратительной субстанции, тем лучше.

То самое вещество, что поддерживает мою жизнь, приносит мне неизмеримые муки — ощущение глубинного предательства души. Кровь, как всегда, откликается на мой зов — в любом облике, в любом существе. Она признаёт мою власть. Я — её повелитель.

Я вытягиваю жидкость из раны, превращаю её в подобие верёвки и позволяю затвердеть, обматывая рыбий хвост Асраи. Это усмиряет его судорожные движения — до тех пор, пока я не делаю последний мучительный глоток.

Мой разум истерзан болью, которая будет длиться часами — это расплата, которую я честно несу, зная: из всего, что со мной происходит, эта,