Читать книгу - "Эти вечные кости - Мэгги Ферн"

моего тела вызывает привкус желчи во рту. Сейчас ко мне никто не подошёл бы на расстояние броска. Несомненно, моё одинокое существование само по себе отпугивает, даже меня.

Требуется немало шатаний, хождений и глубоких вдохов, прежде чем я набираюсь смелости выйти наружу. Широкая поляна в лесу слегка озарена самым ярким светом, который я, кажется, видела с тех пор, как мы пришвартовались здесь. Высокие деревья окружают поляну со всех сторон, словно стоят на страже.

Безнадёжность обрушивается на меня так резко, что я обхватываю себя руками, словно пытаясь удержать осколки вместе. Тысячи мыслей роятся в голове, но я не могу выделить ни одну из них.

Возможно, «светлая сторона» покажется ярче, когда от меня не будет нести гнилью и нечистотами. Я оглядываю тёмный лес, настороженно направляясь к ручью; тело движется словно само по себе. В отчаянной попытке освободиться от отвратительной одежды я дёргаю и тяну платье, будто оно горит, коря себя за то, что не сделала этого раньше.

Осторожно кладу камень на кучу грязной одежды, отгоняя в дальний угол сознания эпизод с рыбой, и робко захожу в воду, стараясь не заходить слишком глубоко. Это скорее место для купания, чем то, что я видела раньше: вода глубокая и манящая. Неудивительно, что кто-то построил здесь дом; хотя посреди леса — странный выбор, я вполне могу понять привлекательность… при подходящих обстоятельствах, которых у меня сейчас нет. Возможно, они тоже от кого-то прятались. Бежали от чего-то, что заставляет зловеще тихий лес и ужасную погоду казаться меньшим из двух зол.

Вздох срывается с моих губ, когда я погружаюсь, заставляя себя окунуться в воду до подбородка. Она ледяная; моё измученное тело дрожит, пока я яростно скребу кожу. Держа бёдра плотно сжатыми, пока не остаётся только это место, которое нужно вымыть. Привести в порядок волосы кажется непосильной задачей: тяжесть колтунов, без сомнения, усиливает головную боль. О, что бы я сейчас сделала за пару ножниц или даже ржавый клинок. Медно-рыжие пряди кажутся почти тёмно-коричневыми, пока я осторожно распутываю их из небрежной косы, заплетённой несколько дней назад.

Пульс подскакивает, сердце замирает, когда я резко поворачиваю голову через плечо, глядя на хижину, не понимая, что привлекло моё внимание. Это то же всепроникающее ощущение чуждости… ощущения, что за мной наблюдают, которое кажется, неотделимо от этих лесов.

Я вскрикиваю, когда рыба выпрыгивает из воды рядом со мной, отшатываясь к берегу, и натыкаюсь ногой на скользкий камень — моя голова уходит под воду. Когда я выныриваю, то с хрипом и несколькими весьма неженственными словами решаю мёрзнуть на мелководье, пока волосы не распущу достаточно, чтобы вымыть их. Вымыть — очень условный термин, учитывая, что у меня нет мыла.

5

Кошмары благодетелей

Молли

Пыльная, тихая хижина снова встречает меня с распростёртыми объятиями, и на этот раз здесь… прохладнее, чем я помнила. Моё платье висит снаружи на верёвке, которую я нашла сзади, сохнет. Я даже умудрилась растереть несколько приятно пахнущих листьев из ближайшего, густо заросшего сорняками огорода и втереть их в кожу и в ткань. Правда, ради этого пришлось ещё раз залезть в ледяную воду.

Тот, кто построил здесь эту хижину, подумал обо всём и сейчас это играет мне на руку. Я дрожу, срывая с кровати затхлое одеяло; мой камень лежит на стуле, который словно насмехается, расположившись слева от меня.

— Ложись, дочь, — мягко призывает мать Брия. Она говорит так же, как все они, но сейчас в её голосе нет утешения — особенно когда её руки касаются меня.

— Да, мать.

Моё тело дрожит, пока я подчиняюсь: я знаю, что непослушание лишь принесёт мне искупление. Сейчас даже оно кажется желанной передышкой, но всё равно лишь отсрочит неизбежное.

— Ты создана по его образу — такая нежная и прекрасная. Не надо плакать, он очень ласков.

Она трёт, и втирает масла там, где мне всегда запрещали прикасаться. В животе всё сжимается, в груди нарастает странная, колющая паника, когда она проводит рукой снова.

Сердце бешено стучит, когда в комнату входит мать Элина. Я опускаю глаза, как провинившийся ребёнок.

— Скоро ты тоже станешь матерью. Твой живот наполнится его благодатью.

Я должна этого желать.

Я должна быть счастлива.

Должна рыдать от благодарности, как мои сёстры и матери.

Но вместо этого я чувствую… злость.

Меня тошнит от одной мысли об этом.

Я не хочу быть его женой.

Не хочу, чтобы ко мне прикасались.

Под водой мои кулаки сжимаются, а на глазах вновь выступают слёзы.

Я просыпаюсь с таким резким вдохом, что начинаю кашлять — глубоким, хриплым кашлем, от которого лёгкие горят и болят. Ощущение чуждости настолько острое, что я замираю; лихорадочно обшаривая глазами полутёмную хижину и вздрагиваю, когда раздается урчание моего живота. Во рту сразу скапливается слюна при одной мысли о еде.

Живот бушует, словно дикий зверь; жгучая боль заставляет мои слабые руки дрожать, когда я прикасаюсь к нему. Не знаю, то ли комок в горле, то ли безысходная тоска по дому, впивающаяся в грудь, заставляют меня подняться с постели. Чувство вины давит на плечи, словно тяжёлое одеяло, я думаю обо всём, что оставила позади, но больше всего о Ремми. Она ещё юна, следующая в очереди на замужество. Её двадцать третий день рождения маячит на заднем плане, словно дурное предзнаменование. «Божественное число», как он говорит. Жёны в возрасте двадцати трёх лет — их двадцать три. Двадцать три ребёнка, рождённых под взором Бога, хотя он давно превзошёл это число. Он никогда не объяснял, почему вдруг это стало допустимо. Думаю, ему просто удобно забывать собственные правила.

Если бы я не умирала от голода, одна эта мысль удержала бы меня на месте. Но я выскакиваю из хижины, постепенно привыкая к собственной наготе — тому, за что меня всегда учили стыдиться.

За что?

Это моё тело.

То, с которым я родилась.

Тело, способное на удивительные вещи: пройти эти леса, пережить «Табот» и сбежать от него. Тело с изящными впадинками, плавными изгибами и выпуклостями.

Почему я не должна демонстрировать его с гордостью?

Хотя бы, когда я одна.

Сердце содрогается от богохульных мыслей, пока я направляюсь к ручью. Сама не знаю зачем. Лишь оказавшись там — дрожащая, покрытая мурашками, я оглядываюсь на хижину, и, не желая