Читать книгу - "Ноктюрн - Карина Халле"

class="p">— Полиция? — Катя снова смеется, и этот звук действует мне на нервы. — Половина из них работает на Коэна, а Коэн — на нас. Вторая половина и собственную тень в полдень не разглядит. Кроме того… — Она обводит рукой склад. — Никто не знает о существовании этого места. Этот склад был заброшен много лет назад и подлежал сносу. Документы просто… исчезли.

Голдман подходит ко мне с другой стороны, сжимая в руке голубое лезвие в ожидании дальнейших указаний.

— Теперь символ врат, — командует Дмитрий. — Там, где он будет лучше всего виден, когда её подвесят над алтарём.

Голдман кивает, в мерцающем свете его маска кажется призрачно-белой. Он хватает мою рубашку и рывком сдёргивает её вниз, обнажая грудь. Внезапная нагота обрушивает на меня новую волну унижения — она ранит глубже любого клинка.

— Идеально, — говорит Дмитрий хриплым от удовлетворения голосом. — Теперь можно переходить к основной части.

Лезвие Голдмана мелькает снова, на этот раз ниже, вырезая более крупный символ на моем животе, затем рассекая грудь. Кровь ручьями стекает по ногам, собираясь подо мной в лужицу, словно непристойное подношение.

— Сними все остальное, — приказывает Дмитрий, его голос резок, как лезвие, которое пронзает меня насквозь.

Катя делает шаг вперёд, её золотая маска поблёскивает в свете свечей. Она грубо срывает остатки моей одежды, пока те не соскальзывают и не падают, оставляя меня висеть обнажённой и истекающей кровью перед ними.

— Уязвимость тебе к лицу, — насмехается Катя, отступая, чтобы полюбоваться их «творением». — Возможно, теперь ты наконец начнёшь понимать своё истинное место.

Холодный воздух обжигает кожу, пахнет ладаном и железом. Каждый сантиметр моего тела кричит в знак протеста — против боли, против стыда от того, что я так беззащитна. Ритуальные знаки теперь ярко горят, пульсируя с каждым ударом сердца.

Дмитрий разглядывает меня с нескрываемым удовольствием.

— Ты превзошла наши ожидания, — говорит он. — В твоей крови течет сила. — Он кивает Голдману. — Заканчивай.

Хирург в маске заходит мне за спину, и я готовлюсь к новому удару ножа, но вместо этого его руки обхватывают мою талию, слегка приподнимая, чтобы развести мои ноги еще шире. Новая волна агонии пронзает меня, когда он полосует внутреннюю сторону бедра, глубоко врезаясь в плоть. Голубое свечение вспыхивает у меня перед глазами, прежде чем смениться красным.

Я безвольно повисаю на цепях, серебро снова впивается в мои запястья. Умелые пальцы Голдмана исполосовали мою кожу — каждый нерв пылает, будто охваченный огнём.

Дмитрий снова кружит вокруг меня, восхищаясь работой Голдмана.

— Прекрасно, — бормочет он. — Метки идеальны. В точности как описано в древних текстах.

— Почему я? — выдавливаю я сквозь пелену боли. — Должны же быть другие вампиры, которые… которые…

— Их единицы, — отвечает Дмитрий. — И ни у кого нет твоих… особых качеств.

Он протягивает руку и проводит пальцем по моей щеке в издевательском жесте нежности. — Вы особенная, мисс Рид. В вас есть сила духа. Истинная, чистая сила духа. Это такая же редкость, как и ваша кровь.

— Ты стала счастливой случайностью, — говорит Катя. — Ты была лучшей подругой Шорт, частью команды Коэна, а мы даже не подозревали об этом.

— Как только ты попала в поле нашего зрения, мы привезли тебя в особняк, и моя дорогая Катя попробовала твою кровь, — говорит Дмитрий, соединяя кончики пальцев. — Все сложилось идеально.

— Каждая жертва служит своей цели в открытии врат, — продолжает Катя. — Элизабет была Сосудом — физическим якорем. Сильвия Уинтерс была Оком, усиливающим наше восприятие завесы между мирами. Джинн Френч была Сердцем, укрепляющим нашу связь с самой жизненной силой.

— А я?

— Ты, моя дорогая, — Привратник. — В голосе Дмитрия звучит почти благоговение. — Последний ключ, который отопрет врата в наш старый мир. Твоя кровь, пролитая на закате над священным алтарем, разорвет завесу между мирами. А поскольку ты не человек, есть шанс, что врата останутся открытыми. Мы войдем, но, конечно, кто-то может и выйти. Я слышал, что Скарде хотел захватить мир и сделать людей ненужными. Я бы на его месте не стал этого делать. Люди сами со временем уничтожат себя. Но он безумный король. Возможно, мы будем вознаграждены за то, что предоставили ему шанс.

Доктор Голдман возвращается к своему жуткому столу, кладет на него голубой нож и берет другой инструмент — маленькую серебряную чашу с орнаментом и странными символами по краю.

— Нам понадобится образец, — объясняет Дмитрий, когда Голдман протягивает ему чашу, — чтобы подготовить алтарь. Всего лишь проба того, что нас ждет.

Затем Голдман берет нож и вонзает его мне в пупок, поворачивая все сильнее и сильнее, пока меня не начинает выворачивать от боли.

— Наконец-то она что-то почувствовала, — говорит Катя.

Но я не просто что-то чувствую. Я чувствую лишь глубокую, мучительную боль, которая поднимается из живота и заставляет меня кричать так громко, что дребезжат стекла.

А потом я захлебываюсь собственной рвотой, вся перепачкавшись в ней.

Они продолжают в том же духе. Голдман собирает мою кровь, которая вытекает из живота в серебряную чашу, а Дмитрий продолжает свой монолог, явно наслаждаясь звуком собственного голоса.

— Знаешь, я веками наблюдал, как этот мир приходит в упадок, — говорит он, расхаживая по краю освещенного свечами круга. — Я наблюдал, когда Французская революция залила улицы Парижа кровью. Я видел, как огромная армия Наполеона замерзала зимой в России. Я был свидетелем того, как промышленная революция окрасила небо Лондона в черный цвет, и стоял в окопах Первой мировой, когда люди миллионами убивали друг друга.

Он замолкает и поворачивается ко мне лицом.

— И ради чего? Чего добилось человечество со всеми своими стремлениями? Оно создает все более эффективные машины для уничтожения. Оно делит людей по произвольным границам и цвету кожи, находя бесконечные причины для ненависти и убийств.

— В отличие от вампиров? — с вызовом спрашиваю я, собрав остатки сил. — Ты мучаешь меня ради кровавого ритуала. Не притворяйтесь, что у вас высокие моральные принципы.

— Разница в том, — говорит Дмитрий, и его голос становится тверже, — что мы признаем свою природу. Мы не прячемся за красивыми словами, такими как «прогресс» и «цивилизация», совершая зверства. Мы хищники. Мы поступаем так, как хищники.

— Не каждый из нас идёт этой дорогой, — говорю я, собирая остатки сил. — Кто-то делает другой выбор.

— Ах да, философия Ван Хельсинга. Мирное сосуществование. — В его устах эти слова звучат как ругательство. — Как это сработало с нашим родом на протяжении веков? Нас преследовали, травили, загоняли в тени. Заставляли скрывать свою истинную сущность, притворяться кем-то ничтожным, лишь бы не быть тем, кто мы есть на самом деле.

Голдман возвращается к