Читать книгу - "Ноктюрн - Карина Халле"

Фигура в маске волка, до сих пор молчавшая, делает шаг вперёд, держа в руках деревянную шкатулку, инкрустированную серебром. Эта фигура крупнее остальных, широкоплечая и коренастая.

— Доктор Голдман подготовит вас к ритуалу, — говорит Дмитрий, указывая на волчью маску. — Он весьма искусен в обращении с клинком. В своей человеческой жизни, до того как он присоединился к нашей семье, он был хирургом. Его научный склад ума сыграл неоценимую роль в совершенствовании наших методов.

Доктор Голдман ставит шкатулку на маленький столик, который я раньше не замечала, прямо на границе освещённого свечами пространства. Он аккуратно открывает шкатулку, достаёт из неё один за другим предметы и раскладывает их в аккуратный ряд.

Металлический блеск хирургических инструментов в свете свечей пробирает меня до мурашек.

— Вы с ума сошли, — говорю я, сверля Дмитрия взглядом. — Что бы вы ни задумали, у вас ничего не выйдет. Эйб и остальные меня найдут.

— Доктор Ван Хельсинг и граф Аминофф? — Дмитрий усмехается, и его смех звучит глухо из-за маски в виде черепа. — Я на это рассчитываю. К закату они будут здесь — слишком поздно, чтобы спасти тебя, но как раз вовремя, чтобы увидеть, как откроются врата.

— И что будет потом? — спрашиваю я, пытаясь выиграть время, собрать информацию, сделать хоть что-то, что поможет мне пережить этот кошмар.

Дмитрий широко раскидывает руки, его красная мантия развевается, как крылья.

— Потом мы вернёмся в мир, где впервые появились наши предки. Где нам не нужно будет прятаться, не нужно будет притворяться, что мы не те, кем являемся на самом деле. — Он подходит ближе, маска с черепом оказывается в нескольких сантиметрах от моего лица. — Этот мир умирает, мисс Рид. Вы наверняка это видели. Люди уничтожают себя всё более изощрёнными способами. Война — только началом. Бомбы, которые они сбросили на Японию? Детская забава по сравнению с тем, что нас ждёт.

— Значит, вы уходите? Скатертью дорога.

Он вскидывает руку, и его пальцы смыкаются на моём горле быстрее, чем я успеваю среагировать.

— Ваша дерзость вас не красит, — шипит он. — Вы должны быть польщены. Ваша жертва спасёт наш вид от вымирания.

— Ты продолжаешь говорить «наш вид», как будто мы одинаковые, — выдавливаю я из себя, несмотря на его хватку. — У нас нет ничего общего.

Он отпускает меня с пренебрежительным жестом.

— Все вампиры одной крови, независимо от того, к какой ветви мы относимся. Даже в жилах твоего драгоценного Виктора течет та же кровь.

При упоминании Каллахана во мне закипает ярость.

— Ты манипулировал им. Использовал его. Своего собственного сына.

— Я дал ему жизнь, — поправляет Дмитрий. — И я дал ему цель. Я дал ему больше, чем когда-либо могли люди с их мелочной моралью и мимолетными заботами. — Он поворачивается к доктору Голдман. — Начинайте приготовления. У нас мало времени до захода солнца.

Голдман молча кивает и достает первый предмет из своего набора инструментов — нож с изогнутым лезвием, которое светится неестественным синим светом. Клинок Мордернеса, украденный у ведьм в Старом Свете. Интересно, они сделаны из того же синего серебра, что и манжеты?

Катя подходит к граммофону, который я раньше не замечала в углу, и ставит пластинку на проигрыватель. Помещение наполняет классическая музыка — кажется, Вагнер. Мой отец очень любил классическую музыку. Торжественная оркестровая пьеса служит сюрреалистичным фоном для разворачивающегося передо мной кошмара.

— Ритуал требует подготовки, — непринуждённо объясняет Дмитрий, словно обсуждая планы на ужин, а не моё предстоящее расчленение. — Мы выяснили, что кровь должна быть… активирована. Боль — это катализатор. Страх — ускоритель.

К нам подходит Голдман, в его руке, затянутой в перчатку, сверкает синее лезвие.

Он останавливается, ожидая дальнейших указаний.

— Начни с традиционных знаков, — приказывает Дмитрий. — На ней должны быть такие же знаки, как и на остальных.

Нож с ужасающей точностью приближается ко мне и вонзается в мою плоть, оставляя за собой обжигающий след. Нож Мордернеса разрезает мою рубашку и кожу под ней, оставляя за собой кровавый след и причиняя невыносимую боль. Я подавляю крик, но он застревает в горле, не давая мне дышать.

Голдман работает методично, его рука тверда и нетороплива. Он вырезает у меня на груди символ — круг с замысловатыми узорами, расходящимися от центра. Боль ослепляет, каждый порез отдаётся во всём теле, но он продолжает с безжалостной эффективностью.

Теперь моя кровь свободно вытекает, собираясь в лужу на бетонном полу и окрашивая его в насыщенный алый цвет.

Я хватаю ртом воздух, изо всех сил стараясь не потерять сознание, пока его клинок вырезает новые символы на моих руках и животе. Они зловеще мерцают на моей бледной коже, пульсируя в такт пульсации в моей голове. Лицо Голдмана скрыто за маской, но я чувствую его отстраненную сосредоточенность, с которой он создает свой жуткий шедевр.

— Замечательно, — говорит Дмитрий, внимательно наблюдая за происходящим и держась вне досягаемости Голдмана. — Ты уникальна.

Эти слова едва пробиваются сквозь пелену боли, окутывающую меня. Я пытаюсь увернуться от ножа, собрать все оставшиеся силы, чтобы дать отпор, но цепи крепко держат меня, а тело отказывается слушаться.

— Она теряет сознание, — холодно замечает Катя, стоящая у граммофона, из которого по-прежнему гремит музыка, словно в какой-то мрачной опере.

— Так не пойдет, — резко говорит Дмитрий. — Голдман…

— Я вижу, — спокойно перебивает его Голдман, отступая на шаг, чтобы взять другой инструмент из своего набора.

В его руке появляется шприц — чудовищная штука с иглой такой длины, что она может проткнуть кость, — и он без колебаний вонзает его мне в руку.

По моему телу разливается новый жар — что бы там ни было в этом шприце, оно жжет мои вены, словно кислота. Адреналин пронзает каждое нервное окончание, возвращая ясность мыслям и усиливая агонию в десять раз.

Я дергаюсь в путах, отчаянно пытаясь вырваться или потерять сознание, но передышка не наступает. Ритуальные знаки на моей руке начинают светиться ярче, когда Голдман возобновляет свою работу с лезвием.

Я стискиваю зубы, чтобы не закричать, не доставляя им такого удовольствия.

— Потрясающе, — замечает Дмитрий из-под своей маски в виде черепа. — Какой самоконтроль. Элизабет начала закричать гораздо раньше. Как и Джин Френч, и бедняжка Сильвия Уинтерс.

Имена погибших женщин повисают в воздухе между нами. Я думаю об Элизабет — яркой, амбициозной Бетти, — о том, что ее постигла та же участь. Эта мысль наполняет меня новой яростью.

— Вам это с рук не сойдет, — выплевываю я, и эти слова даже для меня звучат неубедительно. — Люди заметят, что я пропала. Полиция…