Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

к себе, – с виноватым видом посоветовал он. – Здесь тебе не покойно… и девка твоя тебя ищет.

– Где князь? – Апракса держалась за горло, словно готовясь перехватить рыдание.

– Господин к брату пошел ночевать. Поди, спит уже…

Молча Апракса прошла мимо отрока. Все они знают: она не такова, чтобы гоняться за мужем, который прячется от нее у брата, словно от кикиморы злой. Там он в безопасности.

Глава 11

Назавтра Апракса с трудом заставила себя выйти из горницы. Казалось, последний холоп на княжьем дворе знает, как вчера она пыталась поймать собственного мужа в его же опочивальне, а он сбежал и оставил ее с носом. Будто она прокаженная какая или так провинилась, что он ею брезгует. Утром она усердно занималась хозяйством, но войти в столовую палату оказалось трудно, как если бы та горела. Роман уже сидел на своем месте во главе стола; Апракса молча поклонилась, он ответил тем же. Беглый взгляд показал, что смотреть ей в глаза ему хочется не больше. Остальные, может, и нет, но Роман точно знает, что жена подстерегала его в горнице – иначе не ушел бы к Всеволоду, в их старую отроческую опочивальню. Богдалец небось и донес, кто же еще… Верный слуга.

– Завтра в село поедем с тобой, в Георгиевское, – сказала ей Феофания. – Покажу тебе тамошний скот, огороды, пруды. Рядом монастырь – там меня моя келлийка дожидается, покойная, тихая. Скоро уже оставлю все труды земные, стану душу спасать да за вас молиться.

– Благо тебе будь, матушка, – кротко ответила Апракса. – Охотно съезжу с тобой.

– Что – со мной? – Феофания переменила тон с благостного на ворчливый. – Это все уже не мое, это твои заботы. Тебе отныне и за скотиной глядеть, и за людьми. Чтобы скотники скот не портили, хворобы вовремя лечили, огородники гряды не запускали. А то хозяйка не доглядит – скотина передохнет, молоко у коров пропадет, гусеница да черви весь овощ поедят, чем будешь мужа и двор кормить? Муж спросит за худой стол, что будешь отвечать?

Она смотрела так строго, будто по Апраксиному недосмотру все эти беды уже произошли.

– Я буду стараться за всем глядеть.

Апракса отвечала спокойно, опустив глаза. Она видела, что старуха хочет вывести ее из себя, заставить заплакать, а еще лучше – огрызаться, отвечать непочтительно. Напрасно старается. Держа себя в руках, Апракса знала, что тем самым одолевает старуху и заставляет ее раздражаться и гневаться саму. Сила христианина – в кротости, учил ее отец Ивлой. Никогда Апракса не ощущала себя таким сильным бойцом, как сейчас, когда без возмущения отражала ее щитом нападки вздорной старухи. Перед ее болью вздорность Феофания была так – щекотка.

– Что бледная такая? – продолжала допытываться та. – Будто и не спала ночь.

Здоровым сном Апракса и правда похвалиться не могла. Мужа она уже не ждала, но за пологом дремы ее поджидал другой – тот, что дышал холодом и манил в постель из земли, под кровлей трав. Из этих снов с трудом удавалось вырваться: Апракса только тем и спасалась, что читала на ночь Псалтирь, псалмов по десять. Тогда могильный жених приходил ненадолго, и голос его был едва слышен, как из-за стены.

– Хорошо ли спишь? – допрашивала Феофания. – Может, сны нехорошие?

Что-то в голосе ее сказало Апраксе: старуха что-то знает. Она вскинула взгляд. Глаза Феофании, тускло-серые, были холодны, как пыльные камешки, но в них мерцало понимание.

Она точно что-то знает! У Апраксы в груди пробежал холод. Если старуха знает о наведенной порче, то понятно, почему на нее все так нехорошо смотрят. Весь двор следует за старой госпожой. И Роман тоже.

– В монастыре и помолюсь, чтобы Богородица дурные сны отогнала, – только и сказала Апракса.

– Это верно, – с неудовольствием одобрила Феофания. – Молиться – это всегда для души полезно. Особенно для женки молодой, кою грех везде подстерегает.

«Какой уж тут грех – живу, как инокиня, – подумала Апракса, – в трудах с утра до ночи и безо всякой земной радости». Но только молча поклонилась.

Она уже поняла: угодить Феофании она смогла бы только самой бессовестной лестью и уничижением. Смиряться Апракса готова была перед богом, но перед вздорной старухой хранила свою гордость. Она чай ничем не хуже, такая же княжеская дочь, того же Рюрикова корня.

На другой день отправились после завтрака. Старой княгине подали половецкую кибитку, и Апраксе та велела лезть туда же. Апракса предпочла бы поехать верхом, но сама поняла, что старуха посчитает это неприличным. Покачиваясь на ухабах, кибитка ползла через Княжью гору, вниз по склону к Нижнему городу, потом через ворота вала и посад на пристань. Сидеть под войлоком в обществе старухи было мало радости, но все же Апракса испытала облегчение, покинув княжий двор, где остался Роман. Его присутствие уже начало не будоражить ее, а угнетать. Но неужели так будет всю жизнь, думала она, глядя через открытую дверцу на улицы, где сновавшие по своим делам плечеевцы кланялись кибитке старой госпожи. Всю жизнь, сколько господь отведет веку, провести в этом молчаливом отчуждении от мужа? Даже не ведая своей вины?

На пристани отроки заботливо провели старую княгиню по мосткам на лодью, за ней прошла Апракса. Они сели, отроки взялись за весла и вывели лодью на гладь широкой Оки. Подняли парус, и лодья ходко двинулась вниз по течению. Апракса приободрилась: весело было глядеть с реки на высокий холм Плечеева, где улицы и площади взбираются по склону. День был ясный, солнечный, река и зеленая трава по берегам казались совсем летними, а желтизна деревьев придавала виду золотого блеска. Выше всего города сиял позолоченный крест Борисоглебского собора, колол глаз, как дневная пламенная звезда. На лугах противоположного берега еще гуляла скотина, подъедая последнюю траву перед долгим зимним заточением, и через какое-то время Феофания стала указывать: вон то стадо уже наше, и вон то тоже.

Миновали монастырь – с воды было видно купол каменного Георгиевского собора.

– Знаешь, откуда монастырь на сем месте взялся? – строго спросила Феофания.

– Расскажи, матушка, – кротко попросила Апракса.

Отец рассказывал о побоище, но выдавать свою осведомленность она не хотела.

Феофания охотно начала:

– Давным-давно на мысу, где нынче наш детинец, стояло святилище идольское лесного племени муромы. Пришел из Киева-города, по повелению