Читать книгу - "Идеальный отец - Alexis Hall"

– Не говори глупостей, Люк. Рубины в карри не кладут.

Из всего, что я мог бы сказать в этот момент, «ну понятно, что не настоящие рубины» было далеко не худшим вариантом. Но и хорошим его назвать не получалось.

– Ну, наверное, – согласилась мама. А потом, совершив тот самый родительский кульбит, которым я когда-нибудь тоже надеялся овладеть, заявила: – Думаю, ревень здесь вообще метафора.

Без лишних слов мама вывалила перед Оливером целый фенхель, и Оливер послушно принялся его нарезать.

Не в силах смотреть, как мама превращает моего парня в своего кухонного соучастника, я прокрался обратно в гостиную, где обнаружил Джуди в одиночестве. Ну, почти в одиночестве – с ней сидел Майкл Кентский, решивший прекратить ходить за Джас и вернуться к хозяйке.

– Слишком много поваров, да? – заметила Джуди.

– По-моему, мама сама по себе и есть слишком много поваров.

Джуди мудро кивнула.

– Сильная воля у твоей матери.

– Сильная воля, которую она использует исключительно для того, чтобы заставлять людей есть ужасное карри?

– Бывают вещи и похуже.

Это был один из тех неопровержимых афоризмов Джуди, на которые можно только кивнуть и двигаться дальше, – что я и сделал.

– Не знаешь, где Джас?

Джуди выглядела безмятежно-безразличной.

– Наверное, наверху. Я бы не беспокоилась. По моему опыту, детишки такого возраста вполне способны позаботиться о себе сами.

– По твоему опыту? – спросил я, испытывая лишь умеренный ужас перед ответом.

– Я тоже была молодой, знаешь ли. Ей сколько, четырнадцать?

– Именно.

– Хороший возраст, четырнадцать. Еще достаточно молодая, чтобы мир казался полным чудес, и уже достаточно взрослая, чтобы самой их искать.

Я слегка поерзал.

– Да, только сейчас искать чудеса в мире – это верный способ нарваться на интернет-извращенца.

– Ну, тебе виднее, – сказала Джуди с видом женщины, твердо убежденной в обратном.

По-прежнему верный операции «Дать Джас пространство» и в достаточной мере уверенный, что кто-нибудь бы заметил, вылези она в окно или растворись в лесах Суррея, я примостился на подлокотнике дивана.

Я просел полчаса в светских беседах с Джуди, а затем мама вышла из кухни и торжественно, хотя и без всяких на то оснований, объявила, что особое карри готово.

Следом появился Оливер с пятью мисками на подносе.

– Где Джасмин? – был его первый и единственный вопрос.

– Наверху, наверное?

«Наверное» оказалось плохим выбором. Оливер вообще не жаловал догадки, а уж когда речь шла о Джас – тем более.

Он поставил поднос на журнальный столик.

– Простите, Одиль, я пойду за ней.

Все будет хорошо. Наверное, хорошо. Обязанность «сходить за Джас» зачастую доставалась тому, кто оказывался ближе, я сидел, а Оливер стоял, и говорить: «А ты уверен, что не облажаешься?» значило бы поставить под сомнение то доверительное совместное воспитание, на которое мы с Оливером условились. Еще до того, как попробовали это самое воспитание на практике. Все это означало, что у меня не было ни единого веского возражения против того, чтобы за Джас пошел Оливер, и я остался есть пряный ревень с репой.

– Ну как особое карри, mon caneton? – бодро осведомилась мама.

– Ужасное, мама. Ты знаешь, что ужасное. Я знаю, что ужасное. Даже Оливер знает, что ужасное. Иногда мне кажется, ты нарочно делаешь его все хуже и хуже – просто чтобы посмотреть, сколько Оливеру понадобится времени, чтобы признать это вслух.

– А мне иногда кажется, что ты очень неблагодарный сын.

Джуди уплетала карри из своей миски с искренним аппетитом. Впрочем, Джуди была человеком неиссякаемого аппетита – в самом широком смысле.

– Маленькое замечание, – она ткнула пальцем в миску, – не хватает репы.

– Разве что-нибудь, – запротестовал я, – вообще когда-нибудь требует больше репы?

Но ответа я не дождался – потому что снова раздались крики.

Оставив маму и Джуди обсуждать оптимальное соотношение репы и грейпфрута в карри, я бросился наверх – узнать, чем закончилась миссия «сходить за Джас». По мере приближения до меня стала доноситься одна сторона крайне однообразного разговора, который выглядел примерно так:

– Отвали.

Затем.

– Нет. Отвали.

Затем.

– Отвали.

Наконец до меня донесся голос Оливера.

– Одиль накрывает на стол. Ты грубишь.

– Просто верни мне это.

Понятия не имел, что именно Оливер не собирался возвращать. Но меня немного утешило, что в ответ он не сказал: «Вернуть тебе?», как наверняка сказала бы его мать. Вместо этого он просто заметил:

– Это не твое.

Что, по крайней мере, было неопровержимым фактом. И спорить с этим Джас было уже сложнее. Сложнее, но не невозможно.

– Все в порядке? – спросил я, заглянув в дверь маминой спальни.

Поначалу меня так увлекло зрелище моего парня, препирающегося с нашей приемной дочерью, что на все остальное внимания почти не оставалось. Но когда я перестал просто заглядывать в комнату и вошел целиком, меня словно с размаху пнули в лицо сапогом, сшитым из чувств.

Дело не в том, что я никогда не бывал в маминой спальне. Все детство, которое я помню, прошло в этом доме, и бывали ночи – когда я болел, или не мог уснуть, или просто хотел кровать побольше, я спал тут. Но по-настоящему я не бывал здесь взрослым. Как человек, способный воспринимать маму – хотя бы отчасти – как живого человека со своей собственной жизнью и болью. И я не был готов к тому, насколько это окажется другим.

Несколько мгновений я не мог ни делать, ни думать ничего. Просто стоял и смотрел. По-настоящему смотрел – впервые. На диски на стене – несколько золотых, еще со времен до папы, один платиновый за «Welcome Ghosts». На фотографии на комоде – все из ее молодости. Везде свет, и толпы, и музыка. И все – вот где настоящий удар под дых – сделаны тогда, когда она была моложе меня. Значительно моложе. Моложе, чем был я, когда познакомился с Оливером.

И тут до меня дошло: это была вовсе не мамина комната. Это была комната Одиль. Место, куда Одиль О’Доннелл удалилась, чтобы у Люка О’Доннелла было что-то, отдаленно напоминающее нормальную жизнь. А потом я также понял, что именно сюда Джас пришла без спроса. И что предмет, который она требовала от Оливера вернуть – это была гитара моей мамы.

– Простите, – произнес я, – какого хрена?

Взгляд