Читать книгу - "Я сломаю тебя - Джиджи Стикс"

что растяну удовольствие на неделю, как обещал. Но уже после первых страниц понял, что не смогу остановиться.

Глава за главой, страница за страницей. Я проглатывал текст, как утопающий хватает воздух. Забывал про еду, про воду, про то, что вокруг есть какой-то другой мир. Существовала только твоя Рапунцель — эта темная, опасная, прекрасная версия девочки из сказки.

Превратить Рапунцель в самую опасную героиню истории — это было гениально, Аметист. Ты взяла архетип, знакомый каждому, и перевернула его с ног на голову. Твоя Рапунцель не ждет принца в башне — она сама решает, кому жить, а кому умереть. Она использует свои волосы не как веревку для спасения, а как удавку для врагов.

Последняя глава... боже, последняя глава.

Она закончилась на самом интересном месте. Госпожа Готель, которая всю книгу казалась воплощением зла, вдруг обрела глубину, сложность, трагедию. А эта сцена в лесу, когда Рапунцель стоит на краю обрыва и смотрит вниз, а ветер развевает ее волосы... я перечитывал этот абзац пять раз.

Сможет ли Готель вернуть Рапунцель до следующего полнолуния? Я жду твоего ответа в напряжении. В прямом смысле — сижу на краю койки, сжимая рукопись в руках, и гадаю, что будет дальше.

Ты уже начала писать продолжение? Пожалуйста, скажи, что да. Скажи, что следующие главы уже существуют, хотя бы в черновиках, хотя бы в заметках. Я не вынесу долгого ожидания.

Я должен передать тебе благодарность. И не только от себя.

Фанаты — твои читатели, те, кто следит за нашей историей, — написали начальнику тюрьмы. Целая кампания. Письма, звонки, запросы. Они требовали гуманных условий содержания для заключенных в камерах смертников.

И это сработало.

Начальник вызвал меня в свой кабинет. Впервые за все время, что я здесь, меня пригласили не для наказания, не для допроса, не для очередной проверки. Я сидел в кожаном кресле напротив его стола, а он извинялся.

Он сказал, что не знал о нарушении протокола. Что офицер Макмерфи действовала за пределами своих полномочий. Что он хочет заверить общественность — и меня, — что такие вещи больше не повторятся.

И действительно, теперь у меня новый надзиратель. Мужчина средних лет, молчаливый, профессиональный. Он делает свою работу и не лезет в мою жизнь. Я больше не подчиняюсь офицеру Макмерфи — ее перевели в другой блок, подальше от смертников.

И теперь каждое утро я провожу целый час на физических упражнениях. Час, Аметист! Раньше у меня было только тридцать минут. Теперь я могу бегать по двору, делать растяжку, отжиматься, дышать свежим воздухом и чувствовать себя почти человеком.

Другие заключенные тоже благодарят тебя. У них появилось больше времени на отдых, на прогулки, на разговоры. Один из них — пожилой итальянец по имени Марко, который сидит за заказное убийство, — даже угощает меня домашними закусками.

Его домработница каждую неделю присылает ему передачу. Оливки, маринованные грибы, сыры, колбасы, хлеб, который она печет сама. Марко делится со мной, потому что знает, что благодаря тебе наша жизнь стала лучше.

Эти закуски восхитительны, Аметист. Я сижу в камере, жую маринованный перец, запиваю водой из-под крана и думаю о тебе. О том, как ты изменила мою жизнь. О том, как ты пробуждаешь во мне чувства, которые, как мне казалось, давно угасли.

Благодаря новому тюремному надзирателю, нашим ежедневным разговорам, твоим прекрасным письмам и домашней еде мое пребывание в тюрьме становится гораздо менее мрачным. И все это благодаря тебе, любовь моя.

Ты моя спасительница. Мой свет во тьме.

Ты спрашивала об отце. Нет, мне так и не удалось с ним поговорить.

После того как я взял «Лолиту» из школьной библиотеки — после того как я прочитал эти страницы и понял правду, — он перестал посещать академию. Раньше он приезжал раз в месяц, инспектировал, проверял, говорил с инструкторами. А потом исчез.

Директор соглашался передавать ему сообщения. Я писал письма, короткие, злые, полные вопросов. Но я не знаю, дошли ли они до него. Ответа я не получил ни разу.

Даже если и дошли, я подозреваю, что он знал: его дни сочтены. Он понимал, что я сопоставляю факты. Что рано или поздно я сложу два и два и пойму, кем он был на самом деле.

Возможно, он думал, что ему ничего не угрожает. Ведь в его руках была жизнь моих сестер. Пока они находились в академии, пока он мог использовать их как заложников, я был связан.

Осознание этого заставило меня отбросить мысли о мести. Не отказаться от них, нет, но отложить. Прежде чем выслеживать этого бессердечного и коварного ублюдка, прежде чем воплощать свои планы в жизнь, мне нужно было забрать сестер.

Вытащить их из этой трясины. Увести подальше. Спрятать там, где он не сможет их найти.

Если бы это не удалось, если бы они отказались или если бы он помешал, мне пришлось бы ждать четыре года. Пока они закончат академию. Пока станут достаточно взрослыми, чтобы уйти самим.

Четыре года. Тысяча четыреста шестьдесят дней.

Я готовился к этому. Строил планы, искал варианты, думал, как вырвать их из лап монстра.

Но потом случился выпуск.

Эта мысль развеялась как дым, как только я оказался в гуще событий. Выпускные экзамены, последние испытания, распределение по контрактам. Столько всего навалилось, что я забыл обо всем.

А когда очнулся, было уже поздно.

Вопросы от фанатов:

— Мы слышали, что наша кампания помогла. Это правда?

Да, это правда. Ваша кампания за более гуманные условия содержания увенчалась успехом. Начальник тюрьмы вызвал меня в свой кабинет, как я уже говорил. Он хотел лично объяснить, что не знал о нарушении протокола, что офицер Макмерфи действовала самостоятельно, что он уже принял меры.

Он хочет заверить общественность, что надзиратель, о котором идет речь, получил выговор. Я не знаю, что это значит на практике — может быть, лишили премии, может быть, перевели, может быть, просто пожурили, — но факт остается фактом: она больше не работает в нашем блоке.

Я могу подтвердить, что он нанял дополнительного сотрудника для присмотра за заключенными в камерах смертников. Теперь нас двое надзирателей на смене. Один следит за порядком, другой — за тем, чтобы первый не нарушал правила.

Спасибо вам. Всем, кто писал, звонил, требовал. Вы сделали мою жизнь — и жизнь других приговоренных — чуточку легче.

— Ты бывал в Париже? Что тебе там запомнилось?

Да, я был в Париже несколько раз. При каждом посещении Европы приходится