Читать книгу - "Обреченный венец - Елизавета Алексеевна Дворецкая"

– Не бояре, а князья до нашей мудрости нужду имеют, – так же ровно ответил Ермолай. – Ей сердце вещует, что нам добра не будет, да здесь большого ума и не надо: когда большим людям от знатков чего-то надо, они сами тех дел стыдятся и видоков стараются не оставлять…

Елеса застыла в шаге от двери избы.

– Нам что-то грозит… дурное? Так может, вовсе… не играть с ними в эти игры?

– Да уж и мать сказала: переберемся, Ермолай, к тебе в лес жить, пусть ищут нас.

– А ты?

– Потом сама передумала. Соломонида ей во сне являлась. А что сказала – не говорит. Но в бега пускаться передумала. Видать, мать-то обнадежила ее.

– Это все… из-за бычка?

Елеса не знала других дел между ее семьей и городскими боярами.

– По следу бычка нас отыскали, но дело в другом. Мать тебе все расскажет.

Елеса простилась с отцом сразу после очень раннего завтрака. Торопясь увидеть Агнею, бежала зайцем почти всю дорогу. Только вблизи села, под знакомым ореховым кустом, вернулась в человеческий облик. Приходя в себя, снова вспомнила тех двух волков поневоле, в начале лета спавших под этим самым кустом. Подумала о них, о своем отце. Те двое были обычными людьми, которых носить волчьи шкуры заставили чужие чары, оттого их удалось избавить от беды довольно легко. Скорее всего они, очнувшись, и знать не будут, что несколько недель бегали зверями. С Ермолаем не так. Он из прирожденных оборотней, он может хорошо владеть своей способностью, но не может отказаться от нее совсем. Время от времени, хотя бы три ночи полнолуния, ему нужно бегать волком, иначе звериный дух в нем будет тосковать и наделает бед.

А все же любопытно: кто были те двое? Где они сейчас? Уж конечно, они не станут болтать о своем приключении, и она больше никогда не услышит о них…

По пути через выпас к зарослям смородины Елеса забыла о бывших питомцах – своих забот довольно. Агнея возилась в огороде и, когда Елеса вынырнула из-за кустов, пошла к ней навстречу. Елеса обняла ее, Агнея стояла, широко раскинув измазанные землей руки, чтобы не испачкать дочкину свиту.

– Ну, что? – тут же принялась расспрашивать Елеса. – Куда тебя возили? С кем ты виделась?

– Пойдем в избу. – Агнея огляделась, опасаясь любопытных соседских ушей.

Елеса видела, что мать немного не в себе: на ее румяном, обычно веселом лице лежала темная тень тревоги, углы рта опустились, она даже стала казаться старше. Елеса вглядывалась в ее глаза, полные тревоги, и в груди пробегал холодок.

– Матушка, что случилось? – Войдя в избу, Елеса стояла за спиной матери, пока та мыла руки. – Что за беда?

– Не наша то беда, – вздохнула Агнея, оборачиваясь и вытирая руки. – Никогда я таких дел не творила, а вот пришел час…

– Каких дел? – Задавая этот вопрос, Елеса уже догадывалась об ответе.

– Не залюбила… старуха одна свою невестку будущую. Хочет… на свадьбе…

– Испортить? – Елеса широко раскрыла глаза.

– Остуду положить.

– И ты согласилась? – Елеса нахмурилась. – Это же грех большой!

Можно класть остуду на любовь, отвораживать, но только если просит сам человек, когда не может избавиться от ненужной, несчастливой любви. А мешать супругам, которые для того и женятся, чтобы друг друга любить, – прямо против божьего закона идти.

– Не на меня тот грех падет. А вот мне на роду напрядено, видать, за чужие грехи ответ держать… – Агнея вздохнула. – Не в добрый час я тогда в Плечеев пошла…

– Когда?

– Тогда! – Агнея окинула дочь взглядом. – Тебя и на свете еще не было…

– Зачем же ты согласилась? Откажись!

– Не могу! – Агнея развела руками. – Прищемила мне хвост старуха злая. Самое дорогое, что есть, отнять грозит.

– Да не может быть, чтобы мы с какой-то боярынькой не совладали! Это мы-то, все четверо! Сами ей хвост прищемим. Или вовсе оторвем!

– Тише. Я… для тебя и стараюсь. Открылось мне – великую награду я за то дело получу. Будешь ты у меня… жить в чести да богатстве… – Агнея вгляделась в хмурое, решительное лицо дочери, и на ее глаза навернулись слезы. – Лучше всякой боярыни…

– Да не хочу я лучше боярыни! Мне и здесь хорошо!

Агнея продолжала смотреть ей в лицо, будто выискивала там подтверждение своего решения.

– Мне лучше знать. Не бойся ничего. – В Агнее пробудился храбрый и гордый дух ведовского племени, без чего не будет никакого ведовства. – Нет такого шептуна, чтобы меня перешептал. Я ее, старуху, одолею. Дурное дело она задумала, да выйдет из него не то, чего ей хочется.

В голосе Агнеи проскользнуло упрямство, взгляд, еще влажный, отвердел. Елеса не стала больше спорить, хотя на душе было смутно: она чуяла, что предстоящее дело, испуг и смятение матери как-то связаны с нею, что она оказалась замешана куда-то, куда вовсе не хочет, но выбора нет.

– Вот что. – Агнея отошла к большому ларю, порылась в нем, достала несколько шелковых лоскутов и выбрала один, бледно-зеленый. – Садись, сшей из этого гороховый стручок. Вот такой. – Она показала на пальцах. – Чтобы девять горошин поместилось.

– Девять горошин? – многозначительно повторила Елеса.

По этому условию она уже поняла, что будет дальше. «Сильное слово» для ворожбы на девяти горошинах ей уже было известно.

Но Агнея еще нашла, чем ее удивить. К вечеру домой заявился Ильян, а Агнея в сумерках собралась в дорогу. Убрала в заплечный короб пару маленьких горшочков и что-то длинное, завернутое в тряпки, и велела Елесе одеваться.

– На жальник пойдем, – обронила она.

По замкнутому виду матери Елеса поняла, что пускаться в объяснения та сейчас не хочет, и только широко раскрыла глаза.

Начинало темнеть, когда мать и дочь, одетые неприметно, тихонько вышли из избы и через огород пустились к выгону, а там – в лес. Идти пришлось долго, верст пять. Пока добрались, почти стемнело, и Елеса открыла «заячий глаз». Вдоль небольшой речки они вышли на луг, переходящий в лесок. Луг был скошен, сено вывезено, но никакого жилья вблизи не виднелось. Ветер шевелил ветки и казался единственным жителем обозримого мира.

– Были здесь когда-то деревни, – сказала