Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

расплескавшись в тебе океанами, залило собой все, затопило. Тесно, упруго и горячо. И внутреннее давление, встречаясь с долгожданным сопротивлением, со встречным давлением, наконец гаснет.

Каждой своей пробужденной клеточкой торжествуешь победу. Распирающее чувство всецелого обладания глушит сознание, оставляя лишь инстинкты. Жар, опаляющий вены и бегущий током по капиллярам, раскаляет кровь, плавно и неуклонно приближая к взрыву. Она – это… Она собой обволакивает. Падаешь на дно Марианской впадины, тонкий аромат кожи одурманивает, а прерывистые, частые выдохи сводят с ума. Ты вот-вот им тронешься, чувствуя на пределе. Напряжение в мышцах нарастает, ощущение приятного покалывания набирает силу, и животное желание, захватывая власть, приводит на порог безумия. Каждое плавное или резкое движение, каждый рывок неумолимо обещают скорый экстаз: накатывает крутыми волнами, их приливы все мощнее и вот-вот снесут. Балансировать на острие, над обрывом помогает лишь упрямое желание привести ее вперед. Выдергивая себя прямиком из астрала, в полушаге от бездны замедляешься. Вглядываешься в ее непостижимую глубину, ловишь ее собственные волны, чувствуешь дрожь тела, а себя ощущаешь так, словно тебя обнимают со всех сторон сразу. Чувство наполненности и детского неописуемого восторга захватывают без остатка. Идешь по восходящей, идешь крещендо.

Утыкаешься носом в шею, вдыхаешь ее, и сознание догорает проблесками. Под ладонями ходят крылья лопаток, покрытая испариной кожа скользит под пальцами и отдает солью на губах и кончике языка. Рехнешься сейчас. На три счета. Потеряешь себя и в эту же секунду – ее. Нет, потерять ты не можешь. Прижимаешь крепче, еще крепче. Она впечатывается, впивается зубами в плечо, глуша срывающиеся с губ звуки. Все чувствуешь, пока еще способен что-то слышать; упиваясь ее откликом, ускоряешься, углубляешься, жестче, ритмичнее… Сжимаешь в руках с такой силой, будто она вот-вот обратится звездной пылью и исчезнет. Ее судороги, исступление, освобожденные стоны ввергают в состояние невменяемости, в пучину, сердце рубит под двести, и волны накатывают нон-стоп.

Контролировать хоть что-то больше невозможно.

Выложился. Все отдал. Все взял. Победил, в руках главная награда. Глубже, резче, быстрее! Разрушительная волна, срыв, отпускаешь себя…

И больше вообще ничего от мира не нужно.

Падаешь разряженный, энергии нет.

…Запах корицы от волос, запах кожи в ноздрях…

…Она целует и что-то милое лепечет, обрывки фраз прорываются через незатихающий звон в ушах. Она горит, словно еще немножко дрожит…

…В тебе опустошение, блаженство, спокойствие, нега и счастье.

…Думаешь о сигаретах. О том, что однажды женишься.

…И отрубаешься.

* * *

– Егор?.. Его-о-ор?

– М-м-м?..

– У тебя сейчас телефон взорвется…

«И хрен бы с ним…»

– Угу…

– Егор!

С превеликим трудом разлепив ресницы, Егор воззрился на Ульяну. Каким-то образом она вновь умудрилась выбраться из-под руки и сидела теперь рядышком в позе по-турецки, наматывая прядь волос на палец. Удивленно распахнутые глаза в обрамлении угольно-черных ресниц, доверчивый внимательный взгляд, губу кусает… Чудо. Бледный румянец на щеках, узкие детские запястья и щиколотки, длинные тонкие пальцы и хрупкие крылья ключиц… А плечи и грудь целомудренно укрывает застегнутая на пару пуговиц рубашка. Та самая, что только-только вроде как пала смертью храбрых. По крайней мере, так ему показалось. Он помнил, что, проваливаясь в дрему, видел перед собой растерзанную, растрепанную и румяную, обмякшую и разнеженную девушку… Прилично, видимо, проспал.

Вскинув к лицу часы, обнаружил: половина первого.

«Твою мать…»

Хотел он того или нет, пришло время вытряхивать себя в суровую реальность. Да какого же черта? Почему сегодня столько дел? Все, чего в действительности хотелось, – вернуть Улю под бок и продолжить тюленить в постели. Никак не вот этого всего, что сейчас начнет происходить. Знал Егор, кто ему телефон битый час обрывает.

– Может, возьмешь трубку? – склонив к плечу голову, вкрадчиво поинтересовалась Уля.

«Не-е-ет…»

– Угу… Обязательно. Попозже…

Васильковые глаза в недоумении распахнулись еще шире, хотя, казалось бы, куда уж шире.

– Слушай, наверное, люди волнуются, раз звонят и звонят…

Пухлые губы сложились «уточкой», а озадаченное выражение лица молчаливо, но при этом весьма красноречиво намекало, что пора поиметь совесть. Ну… Из них двоих «совесть» – не он, скорее вот она. Причем совесть незапятнанная. Встретились две крайности. Тоже неплохо, будут друг друга уравновешивать. Наверное, она права: люди волнуются. Ладно… Еще две минуты, и ответит…

Рука исподтишка поползла к голым округлым бедрам: весь ее вид так и приглашал проверить, есть ли что-нибудь под рубашкой. Однако Уля, хмыкнув, ловко увернулась, ланью слетела с кровати и в следующую секунду уже держала в руках его брюки, из кармана которых продолжал доноситься настырный, выводящий из себя звук вибрации.

«Ну сколько можно?..»

Имя звонившего он знал и без подсказок с экрана. Там, наверное, штук двадцать пропущенных наберется. Если не тридцать.

– Да.

– Какого хрена ты творишь, а?! – истошно заорала трубка. Кажется, чьему-то возмущению не было предела. Егор лениво отвел динамик от уха: слушать Анины истошные вопли в его планы на день вообще не входило, равно как и не обнаружилось внутри ни малейшего желания поддаваться чужой истерике. Душа пребывала в состоянии умиротворения, погрузилась в амнезию и тревожиться отказывалась.

– Извини, проспал, – стараясь, чтобы тон звучал доверительно, но при этом невозмутимо, сообщил он трубке с безопасного для слуха расстояния. – Вы где?

– Под дверью твоей! – воскликнула она. Негодование в голосе сквозило неприкрытое. – Уже полчаса, Чернов! Отворяй!

«“Чернов”?»

Плохо дело.

«“Отворяй”?..»

Мозг запускался со страшным скрипом, пока отказываясь помогать хозяину прийти к какому-то решению. Взгляд остановился на направившейся в сторону балкона Ульяне. Судя по ее напряженным плечам, она приблизительно догадывалась, что случилось. Или, что вероятнее, просто все услышала.

– А еще чего тебе? – ласково уточнил Егор у трубки. Ехидные интонации были призваны немного остудить пыл Самойловой.

Однако Аня остывать совершенно не торопилась:

– Я должна убедиться, что ты трезвый и в адеквате!

Это как посмотреть. Весь последний месяц абсолютно точно не трезвый. И состояние его, положа руку на сердце, по-прежнему далеко от адекватного: внутри продолжали грохотать взрывы. Ему бы сейчас не лясы с Анькой точить, впустую тратя время, которого до Улиного отъезда осталось так мало, а достать фотик и устроить Ульяне короткий импровизированный фотосет. В этой рубашке на этом балконе.

– Не могу тебе ничего гарантировать, – ухмыльнулся Егор. Зато честно. – На саундчеке убедишься.

– Нет уж. Дверь открой, я в глаза твои бесстыжие посмотрю, – Анюта упрямо стояла на своем. – Хочу удостовериться, что ты нам мероприятие не сорвешь.

Егор обреченно вздохнул, понимая, что препираться они могут еще довольно долго, потому как если уж Самойлова конька оседлала, то уже с него не слезет.

– Ладно, – обшаривая глазами комнату и делая вывод, что выглядит она в целом удовлетворительно, проворчал он. – Минуту.

Минуту спустя, натянув на себя первое, до чего рука дотянулась, Егор открывал дверь этой гарпии. Вообще-то он планировал гасить ее воинственный настрой выжидающим молчанием, ироничным выражением лица и взглядом каким-нибудь многозначительным, однако Анька, похоже, уже и сама забыла, зачем сюда пожаловала.

– Охренеть, Чернов! Кто