Читать книгу - "Белая ворона - Стейси Мэри Браун"

танец, а я хотела перейти к сути. — Я пожала плечами, откинулась на руки.

Его глаза темно вспыхнули. Я старалась скрыть тревогу, притворяясь, будто он на меня не действует, пока он крался ко мне, как охотник.

— А я говорю… — Он встал между моих бёдер, вырвав с губ тихий вздох. Навис надо мной. — Эти метки говорят всем: ты склоняешься передо мной, kanin. — Провёл пальцем по шее, скользя по шрамам татуировки. По венам выстрелил жар. — Приказываю я. Не ты.

— Я ни перед кем не склоняюсь, — выдавила я.

— Разве? — Ладонь переместилась на грудь, остановилась у самой нижней метки в области грудины. Я чувствовала, как пульсирует рана, словно отвечая ему. — Чья это метка? — Покрытые чернилами костяшки едва коснулись верха бледной груди. Горло пересохло, кожу покрыли мурашки. — Кто тобой владеет, кролик?

Прикосновение спустилось ниже, испытывая границы. Заявляло о господстве. Контроле. Прежний адреналин ещё шипел, меняя действительность. Комната словно обладала колдовской властью, хотела заставить забыть всё разумное и здравое. Уйти в туманные тени со смертельным врагом.

— Тук-тук! — Женщина не стала ждать, открыла дверь. Оникс отступил, но Фрида успела увидеть меня на кровати, Оникса между моих ног, его руки на мне.

На лице вспыхнула обнажённая ревность, затем сменилась ненавистью.

— Вещи, которые вы приказали принести. — Она подняла полный поднос, вскинула подбородок в его сторону, крича безмолвной обидой и горечью.

— Поставь на стол, — раздражённо буркнул он, двигаясь к указанному столу.

Она сверкнула взглядом, полным нутряной ненависти, бросила поднос; содержимое загремело и расплескалось.

— Ещё что-нибудь? — выплюнула она, обернувшись к Ониксу.

— Нет.

Она затопала к двери, но он схватил за запястье, голос заледенел.

— Никогда больше не входи в мои комнаты без предупреждения.

Чувства открыто сменяли друг друга на лице: ошеломлённый страх, боль, холодная ярость. Голова склонилась; по выражению я поняла: всё, что у неё с ним было или чего хотела, закончилось.

— Да, господин.

Стена содрогнулась от хлопнувшей двери; её уход резко переменил атмосферу в комнате, сделав её для меня удушливой.

Потирая голову, я встала; мысли и желудок скручивались неприятными узлами. Неужели я позволила бы ему трогать меня? Как далеко дала бы зайти? Совсем себя не узнавала. Словно что-то сломалось. Было неправильным. Как я могла позволить это человеку, убившему подругу и похитившему меня?

Я решительно подошла к столу, схватила с подноса ножницы. Нужно отрезать всё, что со мной не так. Схватив длинные пряди в кулак, я стала кромсать волосы тупыми лезвиями, стонала от ненависти к себе и муки. Слёзы текли по щекам: все годы, когда я обращалась с волосами как с бесценным достоянием, чем-то достойным почёта и поклонения, столкнулись теперь с отвращением к себе и жаждой мести.

— Тише… тише. — Оникс вырвал ножницы из рук.

— Отдай. — Я потянулась за ними, чувствуя, как рассудок балансирует на краю, кричит в последней предсмертной судороге. — Отдай! — Царапала ему руки, била в грудь, моля, чтобы неправильность внутри закончилась.

Он держал их подальше, ровно глядя на меня: спокойствие против волны разрушения.

— Пожалуйста! — взмолилась я, ища хоть сочувствия в его сердце. Он стоял преградой мольбам. — Пожалуйста… — Я поникла, в горле икнуло.

Он посмотрел ещё мгновение, затем выдвинул стул у письменного стола.

— Садись. — Голос был тихим, и мне лишь сильнее хотелось взбунтоваться. Стать капризным избалованным ребёнком из слов кукольника. — Садись, — повторил он, наконец заставив меня подойти.

Я опустилась, напрягла плечи, пока он молча стоял сзади. Пальцы мягко скользнули по коже головы, проникли между прядями, послав дрожь по коже. Сила прикосновений начала успокаивать: он повторял движение снова и снова, расправляя спутанные грязные волосы, концы которых достигали пола. Я прикусила губу. Желание разрыдаться заставило ногти впиться в ладони. Понимала: с этим одним действием во мне изменится что-то основополагающее. Детство, самые основы веры, в которой меня растили. Пузырь, где я жила, отрезали.

Дело было не в волосах, а в том, что они означали.

Звук ржавых ножниц, режущих воздух, заставил крепко зажмуриться. Сердце застряло в горле, но паника лишь тихо кипела. Странное утешение его присутствия, его молчание усмиряли моё безумие, утишали голоса, плакавшие от страха. Бившиеся против неизбежно надвигавшейся перемены.

Пальцы проходили сквозь волосы, смягчая тревогу, но сердце всё ещё колотилось. Другая тревога кружила голову, не давала дышать. Ладонь скользнула вверх по задней стороне шеи, наклонила голову вперёд; широкая тёплая ладонь обхватила шею, пока он отрезал последнюю прядь.

Он наверняка чувствовал мою дрожь, то, как я тяжело сглотнула от прикосновения.

— Готово, — сказал он, откладывая ножницы. Убрал всё с серебряного подноса, поднял передо мной. В горле застрял вздох при виде мутного отражения в металле: лампа на столе освещала мой облик.

Ровно обрезанные концы были чуть ниже груди. Я потянула прядь, рука сорвалась там, где раньше волосы продолжались. Та же длина, что у многих здешних женщин. Достаточная для кос, недостаточная, чтобы служить символом богатства, положения и красоты.

Я посмотрела на гору волос на полу и быстро отвернулась. Желание плакать жгло горло; я поворачивала голову из стороны в сторону, словно та могла уплыть, освобождённая от тяжести, которую носила так долго.

Я провела ладонями по серебряным локонам; пряди мерцали в свете свечи. Он пристально наблюдал; чувств прочитать не получалось, он сглотнул.

— Ужасно выглядит, да?

— Нет, — хрипло ответил он, качая головой. — Дело не в… — Прочистил горло. Повернулся к столу, взял таз со свежей водой. — Практично. Теперь легче убирать волосы.

От рассудочного ответа плечи опустились: самолюбию требовалось утешение, пусть даже ложь.

— Вот. — Он сунул мне в руки тряпку и таз. — Приведи себя в порядок, пока вода не остыла. Потом ешь похлёбку, пока и она не остыла. — Взял медовуху, принесённую Фридой, щедро налил в две кружки.

Свою осушил залпом, снова налил и отошёл к очагу.

— Есть не будешь? — Я опустила тряпку в тепловатую воду, принялась оттирать грязь и кровь с лица.

— Буду, — пробормотал он, глядя на слабый огонь, мыслями далеко.

Я закончила мыться как могла и принялась за жидкую капустную похлёбку. Она неприятно скользила по горлу, язык покрыли остатки безвкусного бульона. Вскоре я оставила похлёбку ради медовухи. Тишина между нами обвивала комнату, заставляла ёрзать на стуле, пить ещё.

— Оникс… — прошептала я. Близость его имени прозвучала в комнате криком, мольбой о чём-то большем, чем внимание.

Он резко оглянулся через плечо, сжал челюсть, в тёмных глазах вспыхнул гнев. Я слышала требование больше никогда не звать так фамильярно. Вместо этого он повернулся обратно к огню, плечи окаменели.

— Поспи, через несколько часов уезжаем.

ГЛАВА 17